Осенние условия двух пробных рейсов сохранялись: по десять пудов, около трех верст в одну сторону, рубль двадцать пять за выполненную доставку. Одними этими поездками машину не окупить. Зато после них оставалось время для других поручений, а небольшие партии ждали перевозки не только у Елисеевых.

Я прикидывал, как связать несколько ближайших дворов. В моем времени подобной работой занимались развозные машины, которых никто особенно не замечал.

Мне хотелось скорее проверить, сколько отправок мы действительно успеем за день. Не по расчету скорости, а с воротами, ожиданием, погрузкой и разговорами, которые не внесешь в чертеж.

Панов зашел в ремонтную комнату за ведомостью. Мы остались возле двери, пропуская механика.

Служащий Бурова выдавал ему принадлежности по записи. На стене висело название подрядчика и была отмечена дата следующего осмотра.

— Ключ у нас оставьте, — попросил механик. — Удобный.

— До окончания работы берите. Потом вернуть, он общий.

Механик поворчал, но расписался.

Панов нашел нужную бумагу и, выходя, сказал:

— В октябре опять на год определяться будем. Шестнадцатого нынешний срок заканчивается.

Я кивнул. Осенью Буров получил продление, и теперь его люди работали по установленному порядку. К следующему выбору подрядчика мне хотелось подойти уже с действующей машиной и оплаченными перевозками, а не с обещанием, что скоро все изменится.

Во дворе работницы перехватывали коробки, собираясь нести часть без подводы. Одна из них узнала меня.

— А вашу машину когда увидим?

— К весенней работе готовим.

— Вы уж готовьте. Нам бы хоть это не таскать.

Она показала на коробки и подхватила верхнюю.

По дороге на завод я снова раскрыл рисунок Шатова. Теперь на нем стояли часы готовности груза и пометки о погрузке. До первого оплаченного рейса оставалось закончить машину и испытать ее так, чтобы нам не пришлось оправдываться перед людьми, которые уже рассчитывали на помощь.

К семнадцатому апреля Лаптев собрал окончательную смету и подтверждения цен.

В экипаж было вложено пятьсот рублей. Еще четыреста нужно для завершения. Общая сумма — девятьсот — не изменилась.

Отдельно у завода оставались восемьсот свободного резерва. Деньги на жалованье, текущие счета и аванс Яковлева счетовод сюда не включал.

— До раннего моторного расчета меньше двух недель, — сказал Лаптев. — Можно заплатить после приемки.

Я просмотрел лист. Если дождаться денег за четыре мотора, запас почти не пострадает. Решение было разумное.

Потом взял расписание внешних работ.

Исполнители держали для нас оговоренное время. При поздней оплате они возьмут другие заказы, и тогда придется заново согласовывать поставку. После нее нужны сборка, закрытые пробы, повторный осмотр, проверка с грузом. Перенести все это без последствий на несколько дней не получится.

— Если ждем, первый выезд тоже сдвигаем, — сказал я.

— Вероятно.

Лаптев не спорил. Он показывал мне цену решения.

Я достал из кармана записную книжку и вместе с ней вынул бумагу, в которую накануне Вера завернула образец втулки.

Вечером дома я искал платок и положил деталь на стол. Вера взяла ее, взвесила на ладони и объявила самым тяжелым подарком ухажера в своей жизни.

Я начал объяснять назначение, но она уже положила втулку рядом с сахарницей.

— Значит, ее все-таки придется вернуть?

— Желательно. Это образец.

— Тогда не забудьте. Лиза решит, что у нас новый способ прижимать бумаги.

Она завернула металл, чтобы не запачкать карман, и спросила, когда можно будет посмотреть законченную машину, придвинула стул, пока я показывал на обороте приглашения, что осталось установить.

Мне нравилось рассказывать ей о сделанном. Не оправдываться за поздние возвращения, а показать, почему еще неделю назад приходилось переделывать крепление и что теперь удалось закончить.

Я убрал бумагу и открыл книжку на осенних условиях Панова.

Весенний выезд выбрал еще в прошлом году. Теперь все необходимое для завершения было рассчитано, исполнители определены, водитель занимался. Откладывать оплату хотелось по понятной причине: после нее запас уменьшался вдвое.

— Четыреста останутся свободными? — уточнил я.

— После всех назначенных платежей, — ответил Лаптев.

— Хорошо. Выплачиваем.

Счетовод придвинул бумаги для подписи. Я проверил суммы и расписался.

Деньги передали исполнителям в тот же день. Когда принесли подтверждения, Лаптев сделал записи: изготовление экипажа оплачено полностью, свободный резерв — четыреста рублей.

Я вышел в сборочное помещение. Глухов и Михаил размечали окончательное крепление охладителя. Старший мастер проверил размер, велел ученику занести его на лист и только после этого разрешил снять временную планку.

У ворот Шатов освобождал проезд. Он объяснял рабочему, куда переставить ящики, чтобы после сборки не растаскивать весь склад ради выезда.

Я подошел к машине и заглянул под площадку. После осенней пробы мы столько раз снимали и возвращали детали, что я помнил почти каждое крепление на ощупь. Теперь для оставшейся работы были назначены сроки и перечислены деньги. Не надо ждать свободного остатка от очередного ремонта.

Глухов выпрямился.

— Все оплачено?

— Все.

Он посмотрел на раму, затем на приготовленные рисунки.

— Тогда завтра с утра начнем окончательно ставить.

Я кивнул и попросил принести расписание моторных приемок. Четыре ранних заказа надо было сдать вовремя, чтобы восстановить запас до июньских обязательств. Опытная пара Серова проходила отдельно: ее длительную проверку никто не отменял.

Вернувшись в контору, я положил оплаченный расчет возле прошлогодней записи о первом грузе Панова. Осенью у меня было два обещанных рейса и машина, способная пройти сорок шагов по двору. Теперь я оплатил ее завершение и знал, кто будет делать каждую оставшуюся работу.

За стеной Глухов уже распределял людей на утро. Я еще раз сверил даты моторных приемок и убрал смету в папку. Отступать из-за нехватки очередных нескольких десятков рублей больше не нужно, четыреста из резерва я потратил именно для того, чтобы наконец довести машину до дороги.

Петербург, 18–30 апреля 1896 г.

Лаптев вписал восемьсот рублей в графу ожидаемых поступлений и отложил перо. После вчерашней выплаты за экипаж в свободном запасе оставалось четыреста.

— До тринадцатого июня пятьдесят шесть дней, — напомнил счётовод.

Я придвинул ведомость. К этому сроку нужно было вернуть Бурову две тысячи четыреста рублей заводского долга.

Рядом лежал список десяти двигателей. Первые четыре, по два для Беляева и Серова, мы собирали из зимнего задела и собирались предъявить к приёмке с двадцать седьмого по двадцать девятое апреля. За них оставалось получить восемьсот рублей. Остальные шесть назначили на пятое июня: по паре Елисеевым, Беляеву и Серову.

Если сдать всё вовремя, после уплаты долга у нас сохранялись шестьсот свободных рублей. Лаптев проверил расчёт, вписал даты и повернул книгу ко мне. Я поставил подпись.

Из сборочного помещения доносился стук молотка. Там подгоняли кузов нашего экипажа, на окончание которого накануне ушли последние четыреста рублей. Хотелось заглянуть, посмотреть, как плотник устроил доступ к передаче, но на Биржевой линии меня уже ждал Панов.

Я убрал бумаги в папку и велел подать извозчика.

В конторе Елисеевых, в доме под номерами двенадцать — четырнадцать, управляющий торгового дома разложил передо мной план складской площадки. На рисунке места для двигателя хватало. Потом Панов обозначил положение подводы во время разгрузки, участок для пустой тары и проход работников.

— Вот здесь у нас обычно и толкутся, — пояснил он, постучав карандашом по краю стола. — Если механик сядет разбирать, мешки понесут через соседнюю дверь. А там весы.