— Учить будем на настоящих работах, — сказал я. — По одной. Сначала вы ведете, Глухов смотрит и записывает. Следующую ведет он, вы проверяете. Приемку тоже передаем постепенно.

Я освободил для этого два ближайших полудня, прежде отведенных на опыты. Из нескольких намеченных переделок охлаждения оставил одну — обдув уже изготовленного образца. Остальное пока вычеркнул.

Корнеев посмотрел на исправления и ничего не добавил.

Когда позвали Глухова, тот сперва выслушал все молча. Потом взял список, нашел июньскую дату и вернулся к началу.

— Начнем с тех работ, которые после вас мне принимать придется, — попросил он Корнеева. — Станочную часть я знаю. А вот что покупателю обещали, где он сам перемеряет, где еще спросит — это лучше заранее разобрать.

— Правильно, — сказал мастер. — С них и начнем.

Лаптев принял согласованный перечень. Пришлось сделать еще одну копию, чтобы она оставалась в мастерской, а не путешествовала между карманами и конторским столом.

Корнеев ушел к слесарям. До июня он оставался главным мастером, и сегодняшнюю работу никто не отменял.

Я остался над очередью. За стеной Корнеев объяснял что-то слесарю тем же спокойным голосом, каким только что говорил со мной. Еще два с половиной месяца будет приходить сюда. Я зачеркнул июньскую пометку «спросить у Павла Фомича» и записал вопрос на отдельный лист для Глухова. Потом нашел следующую. К концу страницы места на листе почти не осталось.

На углу стола лежал конверт, принесенный во время нашего разговора через Яковлева. Я вскрыл его.

Сергей Дмитриевич, знакомый Евгения Александровича, состоявший в Физическом отделении Русского физико-химического общества, приглашал меня на апрельское заседание. Предлагал прийти вместе с ним и упоминал ожидаемое сообщение Александра Степановича Попова.

Я прочел дальше.

Двадцать пятое апреля.

Вернулся к началу, проверил фамилию и снова посмотрел на дату.

По новому стилю — седьмое мая. Тысяча восемьсот девяносто пятый год.

Я положил записку на стол.

А ведь я знал этот день. Попов покажет прибор, откликающийся на электрические колебания. Позднее об этом будут писать в учебниках, а седьмое мая назовут Днем радио.

До заседания оставалось меньше месяца.

За стеной запустили станок, кто-то окликнул Мишу. Во дворе возчик требовал скорее освободить проезд. Я сидел неподвижно и еще раз перечитывал несколько совершенно обыкновенных строк.

Можно было прийти. Назвать пригласившего человека, сесть среди слушателей и увидеть все собственными глазами. В прежней жизни я разглядывал черно-белые снимки таких собраний и пытался угадать, понимали ли сидевшие в зале люди, свидетелями чего стали. Теперь мог оказаться среди них.

В очереди на двадцать пятое апреля стояла сдача отремонтированного двигателя. Я позвал Глухова и передал ему работу до конца: проверку при покупателе, расчет у Лаптева и отправку. Корнеев поможет подготовиться, но вести приемку будет уже Степан Трофимович.

Токарь прочел запись, не выпуская карандаша.

— Тогда заранее с покупателем поговорю. Узнаю, на что жаловался и как у него двигатель стоял. По одной записи не все поймешь.

— Верно. Двадцать четвертого вместе разберем, что готово. Порядок проверки составьте до начала ремонта.

Он кивнул на приглашение:

— А вы в тот день куда-то собираетесь?

— В университет. Попов будет показывать прибор. Очень хочу увидеть.

После его ухода я вновь взял приглашение. На заводе посыльные носили записки с одного конца города на другой, из мастерских отправляли людей разыскивать ремонтника. А здесь предстояло увидеть прибор, который откликается на разряд без соединяющего провода. Я подвинул к себе чистый лист. О расстоянии и надежности расспрошу на месте.

Я придвинул лист и написал ответ на приглашение. Прежде чем написать последнее слово, еще раз посмотрел на апрельскую очередь.

«Благодарю за приглашение. Непременно буду».

Петербург. Апрель-май 1895 года.

Двадцать пятого апреля я с утра носил приглашение при себе. Дважды вынимал его из кармана, хотя адрес помнил, а время заседания за ночь измениться не могло.

За дверью конторы гудел привод, в мастерской торопились закончить работу к приезду заказчика. Я тоже собирался заняться чертежом, но, просидев над ним добрых четверть часа, обнаружил, что так и не взял карандаш.

Степан Трофимович Глухов, теперь учившийся принимать заказы за Корнеева, застал меня за третьей проверкой.

— По мотору из столярной мастерской все готово. Одно место прошу посмотреть.

Он принес тетрадь с вложенным листом Корнеева. На листе был записан порядок проверки похожей установки, которую мы ремонтировали прежде; рядом Степан Трофимович поместил свои замечания. Возле одного размера стоял крестик.

Мы прошли в мастерскую. У верстака Глухов повернул вал и показал новую бронзовую втулку — гладкую изнутри металлическую гильзу, в которой тот вращался. Вал ходил свободно, однако мастера смущал промежуток между выступом на валу и краем опоры: при нагреве металл расширится и, если зазор слишком мал, вращающуюся деталь зажмет.

Мы промерили отмеченное место. Все было сделано как следует.

— Под нагрузкой держали?

Он показал следующую запись, назвал время и, уже не дожидаясь расспросов, объяснил, как проведет сдачу. Человек из столярной мастерской должен был приехать после полудня. При нем предстояло повторить пробу, получить подпись и плату, а затем закрепить мотор на подводе.

— А если попросят сегодня же поехать к ним? — уточнил я.

— Выясню, что понадобилось. Установка на месте в эту работу не входит. Не стану обещать выезд, пока не пойму, кого могу послать.

Корнеев слушал возле соседнего верстака и не вмешивался. Еще несколько недель назад Глухов после каждого такого ответа оглядывался на него.

Я вернул тетрадь. Глухов нашел нужную страницу, дописал мой вопрос о выезде и сразу позвал Мишу: убрать лишнее возле рамы, приготовить место для покупателя. Ко мне больше не обращался. Я застегнул пальто.

Изготовление крепления охладителя я перенес на следующий день. Шкив для вентилятора поручил приглашенному токарю; лишнюю плату пришлось записать на опыты. Зато Степану Трофимовичу не нужно было метаться от станка к покупателю.

— Если чего не знаешь — спроси, — сказал ему Корнеев. — Я здесь буду.

Глухов кивнул, закрыл тетрадь и пошел готовить место для сдачи. Я вышел следом, по дороге спросил у Лаптева, все ли бумаги готовы, и получил короткое: «Все, Николай Андреевич». Кажется, я уже спрашивал его об этом утром.

Перед уходом я убрал со стола утреннюю газету. В апреле Китай подписал мир с Японией: уступал ей Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, остров Формозу, соглашался на огромную контрибуцию. Но Россия, Франция и Германия потребовали вернуть Ляодун Китаю. Объясняли это угрозой Пекину и миру на Дальнем Востоке. Теперь приходили известия, что Япония уступает нажиму трех держав. Я придвинул карту к окну: полуостров далеко выдавался в море, и тот, кто закреплялся на нем, получал удобную опору возле китайского берега.

Японцы взяли крепость, потеряли людей, добились ее по договору — и теперь должны уходить по требованию России, которая с ними не воевала. Вряд ли такое скоро забудут. Я провел пальцем от Порт-Артура к Корее, потом к Владивостоку. В прежней жизни японские машины стояли у меня в ремонте, а война оставалась где-то в учебниках. Теперь я видел, как понемногу сходятся ее будущие противники. Газету сложил к январским: надо будет сравнить, что нам обещают сейчас и что напишут через год.

После обеда я заехал домой переодеться. На манжете чистой рубашки сразу обнаружилось серое пятно: сколько ни оттирай руки, въевшееся у ногтей масло доберется до белья. Я с досадой расстегнул ворот и снова отправился к умывальнику.