В университете я собирался пожать руку человеку, чью фамилию помнил со школы. В прежней жизни мне случалось нервничать перед серьезным заказчиком, но теперь я волновался совсем по-другому: боялся опоздать, пропустить самое интересное, а при встрече сказать какую-нибудь несусветную глупость.

Извозчик вез меня не торопясь. После недавнего дождя мостовая блестела, у водостоков еще стояли мутные лужи. Лошадь, тянувшая тяжелый воз, поскользнулась на деревянных торцах. Возчик придержал вожжи и сердито прикрикнул на мальчишку, выскочившего под ноги.

Глядя на воз, я прикинул, как поведет себя здесь экипаж. У ворот придется тронуться с грузом на подъеме, перед чужой оглоблей — быстро остановиться. На мокрых торцах колеса могут скользить не хуже подков. К прежним пометкам об охлаждении следовало добавить отдельную пробу тормоза.

На набережной я узнал привычный поворот, здания, сфинксов напротив Академии художеств. После дождя гранит у воды потемнел, а на лицах каменных египтян задержался косой солнечный свет. На них-то прошедшее столетие почти не отразилось; зато вокруг было столько непривычного простора, что я несколько раз оборачивался. Через Неву доносился пароходный свисток, отчетливо слышались голоса людей на тротуаре. Там, где в моем Петербурге ползли автомобили, девушка с корзинкой спокойно выбирала сухое место, чтобы перейти мостовую.

Я высунулся из саней, чтобы еще раз посмотреть на поворот. Здесь же когда-нибудь пройдет мой автомобиль. Извозчик принял движение за попытку выйти и придержал лошадь; пришлось извиниться и попросить ехать дальше. Сегодня я опаздывать никак не собирался.

У университетского входа служитель спросил, кто меня пригласил, и ушел за Сергеем Дмитриевичем, членом Физического отделения общества, который прислал мне приглашение. Тот появился из коридора, на ходу складывая какие-то бумаги.

— Николай, простите. Вас уже ждут. Евгений Александрович выбраться не смог, просил кланяться.

Яковлев познакомил меня с этим членом Русского физико-химического общества в начале апреля. Сергей Дмитриевич успел расспросить о заводе, побывать на Большой Колтовской и с тех пор обращался со мной без церемоний.

По университетскому коридору он провел меня в физическую аудиторию, где уже собирались слушатели. У высоких окон было светло; дальше, возле стены с доской, стоял длинный стол с приборами. Между рядами стульев оставили узкий проход, и всякий вновь прибывший поневоле задевал то чей-нибудь локоть, то выставленную ногу. Пахло мелом, сукном и сыростью недавно снятых пальто.

Через ряд передавали свободный стул. Господин возле дверей жаловался знакомому на нездоровье жены и предупреждал, что уйдет пораньше, двое у окна спорили о сквозняке. Я выбрал место, откуда было видно стол, перекинул пальто через спинку и развернул программу.

«А. С. Попов. Об отношении металлических порошков к электрическим колебаниям».

Я провел пальцем по строчке. Вот оно, седьмое мая — только здесь еще двадцать пятое апреля и никакого Дня радио нет. Господин впереди вытащил платок, шумно высморкался и снова потребовал закрыть форточку. Я отвернулся, пряча улыбку: в школьном рассказе об этом заседании форточки, разумеется, не было.

Я еще раз прочел строку, набранную тем же шрифтом, что и остальные, и только тогда заметил, что Сергей Дмитриевич вернулся не один.

— Позвольте познакомить. Лидия Борисовна Яворская и Вера Александровна Трефилова, балерина Мариинского театра. Николай Ладогин.

Яворскую я узнал по фамилии. Аркадий недавно спорил с кем-то о ее игре, а в газете мне попадался отзыв о гастролях театра Корша. Ее саму на сцене я еще не видел: с Верой Соколовой мы ходили в Александринский на Островского.

Пока мы раскланивались, Лидия Борисовна успела ответить на приветствие с другого конца аудитории и попросить Сергея Дмитриевича непременно представить ее докладчику после заседания. Говорила она негромко, но внятно, без той поспешности, с какой обычно стараются вставить слово в чужой разговор.

Балерина Трефилова стояла чуть поодаль, придерживая перчатки узкими пальцами. Невысокая, очень стройная, в темно-синем платье со светлой отделкой у ворота, она сперва показалась совсем юной. Из-под небольшой шляпки выбивались темные завитки. У нее были отчетливо очерченные скулы, прямой нос и красивый рот, особенно заметный, когда она слегка разомкнула губы, собираясь заговорить. Но я загляделся прежде всего на глаза: она рассматривала меня открыто, с любопытством, и я прекрасно понимал, что сейчас тоже подвергаюсь оценке.

Трефилова держала голову высоко, свободно расправив плечи. Перед господином со стулом посторонилась почти не глядя: едва повернула корпус, и тот прошел, даже не задев ее юбки. Я проследил за движением и вдруг с удивительной ясностью представил ее у метро в моем Петербурге, в джинсах и простом свитере. Там на такую девушку тоже оборачивались бы. Платье скрывало фигуру, но по легкому повороту плеч, по тому, как она стояла, не переминаясь и не опираясь на спинку, чувствовалась привычка владеть каждым движением.

— Наш Купидон из «Пробуждения Флоры», — добавила Яворская. — Видели?

— К сожалению, нет.

— Я только первый год служу в труппе, — сказала Трефилова. — Так что вам простительно даже не знать моей фамилии.

Она улыбнулась, и я сообразил, что все еще стою посреди прохода, не предлагая дамам сесть. Признался, что с балетом знаком плохо, и отодвинул стул.

— Здесь можно? — спросила она, указав на место рядом со мной. — Отсюда стол хорошо видно.

Яворская села по другую сторону от нее. Сергей Дмитриевич извинился: его звали к докладчикам.

— Нас уверили, что сегодня будет на что посмотреть, — сказала Трефилова. — Я и попросилась с Лидией Борисовной. Она собиралась одна.

— Покажут прибор, который откликается на электрический разряд без соединяющего провода.

— А вы тоже будете показывать?

— Нет. Я по другому делу — двигатели строю.

Она взглянула на программу у меня в руках.

— Я подумала, вам выступать. Вы ее все перечитываете.

В ее голосе послышалась насмешка, и я с запозданием расправил загнувшийся уголок бумаги.

— Очень ждал этого вечера.

— Тогда не буду отвлекать, — пообещала она с таким видом, что верить этому обещанию совершенно не хотелось.

Впереди попросили садиться. Трефилова повернулась к столу, а я убрал локоть, чтобы не задевать ее рукав. Вблизи был заметен нежный пушок у виска, под выбившимся завитком, и мне вдруг захотелось увидеть ее без шляпки. Поймав мой взгляд, она чуть приподняла брови, словно предлагая все-таки заняться обещанным прибором.

Вспомнилась Вера Соколова у театрального гардероба: расправляет мне воротник и дразнит, изображая капризную барыню. Я тогда почти не замечал остальных женщин. А теперь сидел рядом с другой Верой и ждал, когда она опять ко мне повернется. Трефилова поправила перчатки на коленях; я проследил за ее пальцами и поспешно уставился на стол с приборами. Хорош слушатель.

Сначала перечисляли книги и журналы, поступившие в библиотеку общества. Затем обсуждали другое сообщение. Я слушал вполуха и поглядывал на человека, который готовил приборы.

У Попова был высокий лоб, темная борода и внимательное, несколько усталое лицо. Он оказался гораздо моложе того пожилого ученого, которого я почему-то привык воображать. Поправляя провод, он коротко ответил знакомому, затем отодвинул мешавшую бумагу. Я узнавал эту сосредоточенность человека перед показом своей работы и оттого волновался еще сильнее. Когда ему предоставили слово, я подался вперед.

На деревянном основании помещались стеклянная трубочка с металлическим порошком, небольшое реле и звонок. Провода шли к батарее. Попов говорил о том, как меняется способность порошка проводить ток.

Я старался следить за его объяснением, разглядывая то, на что он указывал. Обычно электричество плохо проходило через рыхлый слой металлических крупинок. Под действием электрических колебаний порошок начинал проводить ток гораздо лучше; тогда срабатывало реле — маленький электромагнитный переключатель — и включало звонок.