За окном Осипов отвечал на вопросы окруживших машину рабочих. Я слышал его голос и узнавал собственные объяснения, хотя механик уже пересказывал их по-своему. Взял чистый лист, записал названия трех площадок и попросил управляющего показать, с какого двора удобнее начать осмотр.

Октябрь 1896 года — июль 1897 года. Петербург.

У третьего склада я попросил кучера переставить телегу и принялся измерять освободившееся место. Управляющий мукомольным товариществом пытался объяснить мне размеры двора на словах, но я уже протягивал мерную ленту помощнику. С рукава капала дождевая вода. Я вытер щеку тыльной стороной ладони и показал, где грузовой экипаж сумеет повернуть, если держать проезд свободным.

Управляющий записал замечание. После знакомства у Беклемишева он успел расспросить Осипова, побывать на погрузке и теперь готовил предложение пайщикам: три машины к следующему лету. Решение предстояло принять им, поэтому я пока мог рассчитывать только расходы. Тем не менее по дороге на завод уже прикидывал, какие части следует изготовлять сразу для всех трех экипажей.

Дома я застал Веру у Елизаветы. Начал рассказывать об осмотре, еще снимая пальто, а Вера первым делом заметила испачканную щеку. Молча намочила угол полотенца и протянула мне. Я послушно вытер лицо, продолжая объяснять, сколько времени удастся сберечь на одинаковой работе, а потом увидел, что обе женщины улыбаются.

— Что? — спросил я, переводя взгляд с одной на другую. — Я опять слишком громко?

— Ты третий раз рассказываешь про поворот, — ответила Вера. — Мы уже поняли, где переставят телегу. Разувайся, у тебя вода в сапогах.

Я рассмеялся и наконец замолчал. За ужином сестра расспрашивала о новом покупателе, Вера пододвигала мне блюда, и я ел с удовольствием, которого давно за собой не замечал. Эти три экипажа еще предстояло продать, но сам разговор о них уже занимал меня сильнее недавних неудач.

Через несколько дней Панов назначил встречу по результатам пробного обслуживания. Я явился с расчетами, журналами работ и копией условий, согласованных летом. Буров сидел напротив управляющего; Корнеев устроился сбоку, ближе к окну. Я поздоровался, положил папку на свободное место и спросил, с какой площадки начнут.

Панов предложил сперва разобрать расходы. Приказчик разложил ведомости: запас частей, обучение, время местных работников, поездки заводских людей. Буров просмотрел лист и остановился на оплате занятий складского механика. Во время обучения его заменял помощник, а за лишнюю работу помощнику тоже пришлось заплатить.

Я открыл нужную страницу. Дополнительные часы были записаны, подпись приказчика стояла рядом. Этот расход я включил после проверки с Лаптевым, хотя первоначально рассчитывал обойтись меньшей суммой.

— Здесь учтено, Григорий, — сказал я, повернув лист. — И жалованье, и время занятий. На второй площадке помощника привлекать пришлось только в первые дни; дальше механик укладывался в обычные часы.

Буров сверил цифры и отложил ведомость. Тогда я достал журнал остановок. В конце августа на одной из установок местный механик сам заменил изношенную часть привода и возобновил работу через сорок минут. Прежде для такой же операции вызывали ремонтника. В журнале сохранилась запись об одном из прежних случаев: почти четыре часа ожидания, затем сама работа.

— Ваш человек сделал все исправно, — продолжил я. — Только до его приезда привод стоял. Теперь такую замену здесь умеют выполнять сами, и нужная часть лежит на месте.

Корнеев спросил о другой остановке, когда механик заметил необычный нагрев. Я передал ему запись Глухова. На этот раз местный работник остановил двигатель и вызвал мастера; вмешиваться в незнакомую неисправность ему запретили еще во время занятий. Корнеев прочел объяснение, задал уточняющий вопрос и вернул лист.

Панов вызвал самого механика. Тот подтвердил записи, рассказал, что именно делал, и немного оживился, когда управляющий спросил о первой самостоятельной замене. Я слушал с удовольствием: человек помнил все до мелочей, даже кому передал снятую часть. Буров расспросил его о времени ожидания и больше к этому случаю не возвращался.

Расчет первого года Панов составил по одному перечню работ для обоих предложений. Он включил начальное обучение, запас, труд своих людей и плату за обслуживание. После последней уступки Бурова его вариант давал две тысячи четыреста шестьдесят рублей. По моему предложению получалось две тысячи сто, в том числе пятьсот за уже проведенную пробу. Управляющий отдельно оговорил: это смета по проверенному объему работ, серьезные поломки будут разбирать и оплачивать особо.

Я дождался, пока Буров закончит проверку. Тот еще раз пробежал глазами числа, затем спросил о сроках срочного выезда. Обещать больше, чем мог исполнить завод, я отказался; вместо этого показал распределение ближайших дежурств и объяснил, кого отправлю, если сам окажусь в отъезде. Глухов и Михаил были вписаны каждый для своей работы.

Панов придвинул к себе условия договора. Пробу он принимал, пятьсот рублей полагалось выплатить заводу. С семнадцатого октября Елисеевы передавали мне постоянное обслуживание на год: тысяча двести рублей, по сто в месяц. Ремонтные работы и использованные части оплачивались отдельно.

Я проверил дату, порядок расчетов и подпись на согласованных условиях. Хорошо помнил другой стол и другой лист — перечень имущества, по которому отдавал Бурову первый экипаж. Тогда хотелось поскорее закончить и выйти. Сейчас я оставался на месте, внимательно прочел все до конца и уточнил, когда Аркадий получит окончательный экземпляр.

Буров собрал бумаги раньше остальных. Уже на лестнице он задержался и предложил мне зайти после возвращения из Нижнего: хотел поговорить об экипажах. Я договорился о дне, пожал ему руку и только на улице позволил себе улыбнуться. Даже остановился, будто вспомнил забытое, хотя вспоминать было нечего: Панов выбрал мою службу, и через несколько дней она начнет работать по годовому договору.

На заводе я сразу отправился в цех. Глухов выслушал меня, не выпуская из рук детали, потом положил ее на верстак и переспросил сумму. Михаил стоял рядом и старательно изображал равнодушие. Когда я сказал, что Панов принял и занятия на второй площадке, парень усмехнулся и отвернулся, словно ему срочно понадобилось что-то найти.

— Можешь радоваться, я уже по дороге начал, — сказал я. — Там твой ученик отвечал так, будто всю жизнь только этим и занимался. Особенно подробно объяснил, когда следует остановить мотор.

Глухов засмеялся, а Михаил все-таки обернулся. Мы еще долго обсуждали вопросы Панова. Я рассказал, какие замечания сделал Корнеев и на чем настаивал Буров, затем пошел к Лаптеву. Тот сверил затраты: после оплаты проба принесет двести рублей сверх трехсот, потраченных заводом. Счетовод записал ожидаемое поступление, а я, стоя рядом, смотрел на цифры и думал, что сегодня непременно зайду к Вере.

Она закрывала лавку. Я помог опустить ставню, дождался, пока Вера пересчитает дневную выручку, и поднялся вслед за ней пить чай. В комнате пахло нагретым утюгом; возле окна лежало шитье, на стуле стояла коробка с нижегородскими образцами. Вера сняла с пальца наперсток, который почему-то все еще держала на руке, и приготовилась слушать новости.

О договоре я рассказал сразу. Она обрадовалась, спросила о Глухове и Михаиле, затем заговорила о том, сколько теперь будет разъездов. Я отвечал, глядя на ее руки. Заранее решил, что скажу сегодня все, а теперь с трудом дожидался конца обыкновенного разговора, которым еще можно было ограничиться.

— Вера, выходи за меня замуж, — произнес я наконец. — Я хочу жить с тобой. Только прежде чем ты ответишь, мне нужно кое-что рассказать.

Она уже улыбнулась, но улыбка исчезла. Я увидел, как Вера выпрямилась, и пожалел о последних словах: прозвучали они гораздо хуже, чем я предполагал. Взял ее руку, почувствовал, что сжал слишком крепко, и ослабил пальцы.