В 1938 году я побывал на совместной проверке автомобильных частей и ремонтных подразделений. У мастерской стояли машины нескольких российских заводов, среди механиков были поляки; переводчик помогал только там, где возникал спор о порядке работ. Я наблюдал, как меняют изношенный узел, потом попросил показать запись о выдаче части. Мне принесли обычный лист, и я с неожиданным облегчением увидел, что обозначения совпадают у изготовителя, склада и мастерской.

Домой вернулся утомленный. Раньше после такого осмотра еще успел бы заехать на завод; теперь болели ноги и хотелось сесть. Вера сняла с моих плеч пальто, спросила о поездке, а я начал рассказывать про ремонтников и поймал себя на том, что говорю слишком подробно. Она слушала терпеливо, пока я наконец не признался, как боялся увидеть красивый показ вместо действительной подготовки.

Германское нападение на Польшу осенью 1939 года застало предприятия за исполнением уже размещенных заказов. Русские части вошли на польскую территорию по согласованному плану, польская армия отходила с тяжелыми потерями, но сохраняла управление и связь с союзниками. Франция начала наступление в предусмотренный соглашением срок, Британия установила морскую блокаду и расширяла военную помощь. Германскому командованию пришлось сразу вести большую войну на двух действующих фронтах.

В Петербурге снова появились госпитали. Анна уехала работать в одном из них ближе к действующей армии; перед отъездом спокойно перечислила мне, что следует привезти из дома ее детям, если они задержатся у бабушки. Я слушал, задавал лишние вопросы и все-таки удержался от просьбы остаться. Дочь была врачом уже много лет и готовилась ехать вместе со своим отделением.

Павел почти жил на заводе. Изготовляли грузовики, санитарные автомобили, тягачи, двигатели для специальных машин. Часть оборудования заранее приготовили для военных заказов, поставщики знали, какие работы им предстоят; все равно приходилось исправлять ошибки, искать материал и перераспределять людей. Я приезжал на совещания, спрашивал сына, где нужна помощь, и брал на себя переговоры с теми поставщиками, которых знал много лет. После одной такой поездки Павел встретил меня у проходной, пожал руку и сам повез домой.

Зимой германские войска предприняли новое наступление в Польше. Союзники отступали на отдельных участках, теряли людей и технику, затем восстанавливали положение. Быстрой победы, на которую рассчитывали в Берлине, добиться не удалось. Весной русские и польские армии окружили крупную германскую группировку в Силезии, а французские войска переправились через Рейн. Германскому командованию пришлось расходовать последние подготовленные резервы на разных направлениях; блокада и удары по сообщениям все сильнее затрудняли снабжение.

В начале лета 1940 года германское правительство запросило прекращение огня. Союзники потребовали капитуляции вооруженных сил, разоружения и контроля над военным производством. После нескольких дней переговоров условия приняли и подписали акт о капитуляции. Я услышал сообщение по радио в кабинете Павла. Сын стоял возле стола, держа снятую телефонную трубку, и мы оба некоторое время слушали уже повторявшийся текст, прежде чем вспомнили, кому собирались звонить.

Павел соединился с домом и передал трубку мне. Услышав голос Веры, я вдруг забыл все, что собирался сказать. Она спросила, долго ли я еще пробуду на заводе, и напомнила, что ждет к обеду. Я ответил, что сейчас приеду, положил трубку и принялся искать портфель, который все это время держал под мышкой. Павел молча показал на него; я посмотрел вниз, засмеялся и, уходя, крепко сжал сыну плечо.

Анна вернулась позднее, когда часть госпиталей начали переводить на обычную работу. На вокзале я собирался помочь ей с чемоданом, но дочь сразу отдала его встречавшему брату и обняла меня. От нее пахло дорожной пылью и знакомым больничным мылом. Она заметила, что я похудел, а я засмеялся, потому что сам приготовил для нее почти те же слова.

Летом мы с Верой выбрались за город вместе с внуками. За столом спорили о том, кому достанется место у окна в машине, Анна разрезала пирог, Алексей расспрашивал мать о старых фотографиях. Я слушал сразу несколько разговоров и все время терял тот, к которому хотел присоединиться. Вера заметила это, подвинула мне чашку и спросила, хорошо ли я себя чувствую; я кивнул и накрыл ее руку ладонью.

Через несколько дней Павел привез программу мирного выпуска на 1941 год. За военными заказами еще оставались обязательства, однако зарубежные партнеры уже просили вернуть гражданские поставки, шведы собирались расширять сборку, французское предприятие прислало инженеров договариваться о следующем двигателе. Для новой легковой машины подготовили отдельную линию. Я просмотрел сроки, поправил один расчет и дольше обычного задержался на годе, напечатанном вверху листа.

Павел заметил паузу и спросил, что меня тревожит. Я перевернул страницу, нашел сведения о первой партии и попросил назначить мне пробную поездку. Сын предложил понедельник; я согласился и приписал на полях, что поеду вместе с Верой.

1941–1964 г. Петербург.

Я открыл Вере заднюю дверцу и подождал, пока она устроится. В серийной машине изменили ручки, немного подняли сиденье и убрали выступ возле порога, о который жена зацепилась каблуком на прошлогодней пробе. В ту поездку мы отправились, как и обещали Павлу, в понедельник; теперь, в начале 1941 года, Вера собиралась проверить, что из ее замечаний приняли всерьез.

Она поставила сумочку рядом, подвинулась к окну и попросила меня сесть с другой стороны. Молодой испытатель уже приготовился занять место за рулем. Я поглядел на него, на знакомую приборную доску и все-таки обошел машину к задней дверце.

— Вот так и поедем, — сказала Вера, поправляя перчатки. — Ты наконец посмотришь в окно. А то всякий раз спрашиваешь потом, где мы проезжали.

До окраины я еще прислушивался к мотору и следил за переключениями. Водитель заметил это в зеркале и стал объяснять, что изменили после испытаний, но я попросил рассказать на обратном пути. Вера прижалась плечом к моему плечу. За городом мы остановились у дороги, прошли немного по утоптанному снегу и вернулись в прогретый салон; на этот раз я сразу сел рядом с женой.

Домой приехали позднее, чем собирались. Вера хотела заехать в лавку, а там встретилась с давней покупательницей и задержалась. Пока женщины разговаривали, я вышел на улицу. У тротуара стоял небольшой фургон нашего изготовления, водитель принимал ящики, а хозяин соседнего магазина сердился, что загородили вход. Я узнал модель, прикинул год выпуска и впервые за всю поездку поймал себя на желании остаться возле машины.

Я уже сделал шаг к водителю, когда из дверей показалась Вера. Пришлось объяснить, что именно меня заинтересовало. Жена посмотрела на фургон, затем на меня и спросила, обойти ли нам заодно остальные кварталы. Я рассмеялся, подал ей руку и повел к автомобилю.

Летом сорок первого мы прожили две недели за городом. Приезжали дети, внуки купались, спорили из-за лодки и приносили к чаю столько песка, что Вера велела разуваться еще на крыльце. Я читал газеты позднее обычного. Несколько раз задерживался на дате, потом складывал лист и шел смотреть, удалось ли починить у лодки уключину. В Петербурге работали заводы, на вокзалах провожали отдыхающих, а Анна писала о ремонте больничного отделения, который все никак не могли закончить.

Осенью я вернулся к делам охотно. Городские управления заказывали автобусы, перевозчики обновляли грузовики, иностранные партнеры просили увеличить поставки двигателей. Однажды в приемной одновременно оказались бразильцы, приехавшие обсуждать сборочный завод, и японские инженеры, которым требовались условия приобретения русской дизельной разработки. Я попросил секретаря поменять время встреч, чтобы самому поговорить с обеими группами.