Лиза вернулась с рисунком и сложенным вдвое листком. На плотной бумаге были обведены камни, дужка застежки; рядом брошь изображалась с оборотной стороны.

— Вот его расписка. Ты мне оставил, чтобы не потерялась.

Я развернул лист. Розен принял брошь на продажу и выдал Николаю тридцать рублей вперед, в счет будущей выручки. До утра двадцать первого деньги можно было вернуть и забрать вещь целиком. После этого ювелир получал разрешение вынуть камни, продать их отдельно, а оправу пустить в лом. Внизу стояли две подписи. Одну я уже успел повторить на заводских бумагах.

Значит, до утра надо раздобыть тридцать рублей. По крайней мере, теперь я знал, о чем говорить с ювелиром.

Сестра разложила рисунок и указала ногтем маленький прямоугольник возле шарнира.

— Здесь крышка. Помнишь?

Я наклонился над листом. Смутно представил, как открывается эта крышка, а вот что под ней — вспомнить не смог.

— Там миниатюра, — сказала Лиза. — Камни он вынет, оправу отдаст в лом. Я просила тебя хотя бы принести брошь домой и открыть. Ты говорил с ним, чтобы миниатюру сохранил?

Ответить было нечего. Я снял пальто, повесил на спинку стула.

— Во сколько он открывает?

— В девять.

— Поедем раньше. Аркадий будет у нас, он дорогу знает.

— Ты с Розеном еще на прошлой неделе обещал договориться.

Обещал прежний Николай. Сказать ей такое я, конечно, не мог. Лиза стояла у стола, придерживая рисунок за край.

Я подошел к столу, но Лиза чуть повернула рисунок к себе. Мне захотелось пообещать, что утром непременно все улажу. Вместо этого я спросил, нет ли дома еще бумаг Розена. Сестра молча покачала головой. Еще одного обещания она, похоже, даже слушать не собиралась.

— Завтра поедем вместе. В восемь выйдем.

Она села и придвинула к себе мою перевязанную руку. Развязала Верин узел, спросила, где я взял тесьму. Я ответил и стал рассказывать, как мы вчера ездили по льду. Говорил, пока она меняла полотно. Про Веру сестра переспросила, но улыбаться не стала.

Деньги за установку я отложил вместе с копией расписки для Лаптева. Из этих ста двадцати восемьдесят завтра причитались поставщику металла, сорок — рабочим. Затем пересчитал личные, добавил мелочь из ящика стола. Набралось шесть рублей. Положил их возле рисунка. До тридцати недоставало двадцати четырех.

Заводские деньги пришлось отодвинуть подальше. Уж больно соблазнительно было позаимствовать нужную сумму и уверить себя, что до расчета успею выкрутиться. Михалычу я однажды уже сказал, что с жалованьем придется подождать. Просить об этом еще и Корнеева не хотел.

Перед сном заглянул в столовую. Лиза все еще сидела над рисунком, хотя лампу уже убавила. Увидев меня, поднялась и положила лист рядом с моими перчатками.

— Я возьму, — сказала она. — Покажу ему крышку, если он опять скажет, что в оправе ничего стоящего.

Я отодвинул перчатки, расправил лист. Лиза задержалась в дверях.

— В восемь, Коля. Я буду одета.

— Поедем.

Она покачала головой и закрыла дверь. Я снял часы, разложил цепочку возле шести рублей. Подержал тяжелый серебряный корпус на ладони, повернул к свету. Сколько за них дадут, понятия не имел. Утром предложу Розену вместе с деньгами. Не захочет купить — попрошу принять в залог, лишь бы дал время вернуть остальное.

Я завел часы и положил рядом с рисунком. Утром пойду к Розену с ними. Если и этого не хватит, придется просить отсрочку у человека, которому Николай Ладогин уже не раз обещал вернуть деньги.

Эх, Коля, заврался-то ты, а разгребать мне…

21–23 января 1895 года. Петербург.

— Камни я еще не вынимал. Вы как раз вовремя.

Ювелир Яков Ильич Розен обращался к Лизе. Со мной он едва поздоровался и вновь занялся инструментами. Возле его локтя лежал потертый футляр. Сестра положила рядом рисунок, расправила завернувшийся угол. Аркадий остался у двери, зажав шапку под мышкой. За нами он пришел ровно к восьми; Лиза к тому времени уже полчаса сидела одетая.

Мастерская была тесная; втроем мы едва разместились у верстака. На полочках стояли склянки и плоские коробочки, из приоткрытого ящика торчали деревянные ручки маленьких напильников. Возле окна горела лампа. Через свободную от инея середину стекла виднелись поленница и кирпичная стена двора.

— Яков Ильич, — начал я, — я хочу оставить брошь в семье. Сколько нужно вернуть?

Мастер отложил пинцет, снял очки и некоторое время разглядывал меня. На переносице остались красные вмятины от оправы. Седеющая бородка у него была подстрижена ровно, а на указательном пальце темнела полоска въевшейся металлической пыли. Затем достал книгу и раскрыл на закладке.

— Тридцать рублей вы получили в счет продажи. Вот ваша подпись. Разобрать брошь тоже просили вы. Обещали рассчитаться — я ждал. После последнего нашего разговора ждать больше не намеревался.

Он указал запись. Я прочел сумму, посмотрел на подпись, которую за эти дни успел выучить. Все сходилось со вчерашней распиской.

— Все верно. Сейчас у меня шесть рублей. Возьмите их в счет долга и дайте еще немного времени.

Розен надел очки, однако к деньгам не притронулся.

— А вы снова скажете, что я торгуюсь из-за пустяков?

Лиза стояла рядом, упершись пальцами в край стола. Я почувствовал, как вспыхнули уши. Хотелось спросить, когда это я грубил мастеру, и тут же вспомнилась подпись в его книге. Я отодвинул расписку и поднял глаза.

— Простите. Я обещал вернуть деньги, а вместо этого наговорил вам лишнего.

Он промолчал. Я положил рядом с шестью рублями часы и цепочку.

— За них сколько дадите?

Розен осмотрел клейма, откинул крышку, послушал ход. Я разбирался в двигателях, которые еще не успели изобрести, а часам из собственного кармана не мог прикинуть цену.

— Сорок один с цепью. Больше не дам.

— После этих шести за брошь останется двадцать четыре?

— И два за починку. Крепление погнуто, я еще в прошлый раз показывал.

Лиза не отрывала глаз от часов.

— Они отцовские, Коля.

Я придержал цепочку пальцем. У самого края крышки виднелась потертость, которой я прежде не замечал. Сестра протянула руку, провела по серебру и отступила. Возле футляра лежал ее рисунок. Вчера я собирался выкупить материнскую брошь и даже не удосужился спросить, чьи часы понесу на продажу.

Лиза провела пальцем по цепочке, потом кивнула, плотно сжав губы. Я убрал руку с часов. Розен потянулся за книгой, а сестра продолжала смотреть на открытую крышку, пока мастер ее не захлопнул.

— Берите, — сказал я Розену. — И запишите, что за брошь мы больше не должны.

Мастер помедлил, затем придвинул книгу. Шесть рублей записал отдельно, часы с цепочкой оценил в сорок один. Вычел оставшийся долг и починку, отсчитал пятнадцать рублей сдачи. Я проверил расчет и расписался.

Об обратном выкупе в записи не было ни слова: часы Розен мог продать хоть сегодня. Я запомнил потертость на крышке. Если удастся заработать, спрошу, не остались ли они у него.

Лиза подала мастеру рисунок. Когда тот отвернулся к шкафу, она отыскала мою здоровую руку и стиснула пальцы. Я не успел ответить на пожатие — уже отпустила.

Я невольно улыбнулся. До этого она принимала мою помощь молча, настороженно, будто все еще ждала, что я передумаю.

— Пожалуйста, откройте ее, — попросила сестра. — Я хочу посмотреть, что под крышкой.

Розен вынул брошь и уложил на замшу. Камни обрамляли небольшой овал; сбоку на оправе крепился золотой листок. Мастер слегка нажал на него и сразу отпустил.

— Вот что я вам показывал, Николай. Здесь уже пытались поддеть.

На нижнем краю оправы белела свежая отметина. Листок стоял наискось и при нажатии задевал крышку. Придержав его тонким инструментом, Розен показал погнутую ось — крошечный стерженек, на котором поворачивался листок.