Я остановился в дверях.

— Я думала, она сейчас откажется, — говорила сестра. — Когда замолчала. Пока спрашивала, было легче.

— Я чуть не предложил ей второй стул.

Лиза посмотрела на него и рассмеялась.

— Зачем?

— Вот и я не знаю. Хотелось сделать что-нибудь полезное.

Он поймал сползавшую бумагу и попросил придержать угол.

— А ты чего боялся? — спросила сестра.

— Что придут все, кого я когда-либо видел. Я перед вечером пересчитал стулья три раза. Потом явился Зотов с приятелем, и мне стало ясно, что считать надо было знакомых Зотова.

— Ты ведь сам его позвал сверх списка.

— Одного.

— Получилось двое.

Аркадий признал это вздохом и протянул бечевку под свертком. Лиза наклонилась, придерживая бумагу обеими руками. Он попросил прижать узел, она повернула к нему голову.

Приятель замолчал на полуслове. Лизин рукав лежал на его руке; она могла уже выпрямиться, но оставалась рядом. Аркадий смотрел на нее и, кажется, совсем забыл про свободный конец бечевки.

Я вернулся в переднюю за оставленной папкой. Когда вошел снова, они услышали мои шаги, и сестра сразу позвала меня посмотреть заказ.

Она переписала договоренность набело. Рисунок лежал рядом, на полях появилась пометка: «Проверить на шали».

— Яков Ильич говорит, можно сделать листок тоньше, — сообщила Лиза. — Завтра с утра схожу к нему. Потом к Вере за тканью для образца.

Я прочел запись. Анна Сергеевна должна была прислать фотографию, сестра — подготовить рисунок. Все было понятно, включая плату за ее работу.

— Убереги от складок, — сказал я, возвращая лист.

— Я уже отдельную папку приготовила.

Она показала ее с таким довольным видом, что Аркадий снова улыбнулся.

Потом он поднял оставленную на стуле пелерину Корсаковой.

— А вот еще забыли.

Под кружевами лежал веер.

Я взял его. На одной из светлых пластинок, возле основания, была маленькая трещина. На первой репетиции Вера показала ее мне и велела раскрывать осторожно. Тем же веером она стучала по моему рукаву, когда я начинал смотреть в лист вместо того, чтобы слушать ее.

Я раздвинул пластинки до половины. От бумаги слабо пахло ее духами.

— Я утром отнесу, — предложила Лиза.

— Сам верну. Мы условились на завтра.

Аркадий поднял глаза, но на этот раз удержался от замечания. Только подал сестре накидку и терпеливо расправил загнувшийся край, пока она застегивала ворот.

Я положил веер во внутренний карман, отдельно от бумаг, и забрал большой сверток.

У дверей Зотов еще прощался с хозяйкой. Увидев меня, напомнил:

— В понедельник, к восьми. Я теперь непременно приеду, учитель.

— Буду ждать.

Он ушел, а я задержался возле фонаря, чтобы убрать выбившийся из кармана край приглашения Корнеева.

Восемнадцатое июня. До этого еще предстояло поставить мотор на раму, довести передачу и испытать тормоза. Я хорошо представлял, сколько работы скрывается за каждой из этих коротких записей. Зато теперь у нас было исправное охлаждение, человек, который учился управляться с двигателем, и первый будущий владелец машины, готовый платить за обучение еще до покупки.

Я сложил карточку и спустился к ожидавшим меня Лизе и Аркадию.

На открытие мастерской Корнеева я собирался приехать на машине с нашей заводской табличкой.

Июнь 1895 года. Петербург.

— Николай Андреевич, погодите сверлить. Мне ведь потом сюда каждый день лазить.

Механик Беклемишева стоял за мотором, неловко вывернув плечо. До маслёнки он дотянулся, а вынуть её для чистки уже не мог: мешала деревянная стойка навеса.

Я положил сверло и обошёл установку. На плане проход выглядел вполне достаточным. В натуре между машиной и стойкой помещался человек, которому незачем было наклоняться или поднимать локоть.

— Отодвинем мотор от насоса, — решил я, попробовав подлезть с другой стороны. — На четверть аршина хватит?

— Мне бы хватило, — ответил механик и наконец выпрямился.

Насос Беклемишев купил отдельно. Мы привезли к нему трёхсильный двигатель, ременную передачу и всё необходимое для установки. С этим загородным хозяином меня ещё зимой познакомил Аркадий; теперь, двенадцатого июня, предстояло закончить заказ и получить оставшуюся плату.

Наш старший токарь Степан Трофимович Глухов приложил шнур к шкивам — колёсам, между которыми должен был идти приводной ремень, — и проверил новое положение двигателя. Широкие дубовые брусья на кирпичном основании позволяли его сдвинуть.

— Насосные трубы останутся как есть, — сказал Глухов. — Ремень выйдет подлиннее, но мы его ещё не сшивали. Запас оставили.

Беклемишев слушал из дверей. Он снял сюртук, повесил на гвоздь и теперь то и дело поглядывал, не попадёт ли на него пыль.

— За перестановку доплачивать придётся?

— Нет. Мы условились поставить машину так, чтобы ваш человек мог за ней ухаживать.

Хозяин кивнул и помог снять с прохода ящик. Глухов подозвал работников с рычагами, а Мише, нашему заводскому ученику, велел убрать инструмент и приготовить подкладки.

Павел Фомич Корнеев отступил к стене. Главный мастер пока оставался старшим в нашей бригаде, но это была его последняя установка от завода Ладогина. Через три дня он переходил к Бурову, и Глухову предстояло занять его место.

За перестановкой Корнеев наблюдал молча. Когда раму опустили на брусья, Степан Трофимович снова позвал хозяйского механика.

— Попробуйте теперь.

Тот подошёл к подшипнику, вынул маслёнку, осмотрел её на ладони и поставил обратно.

— Вот теперь хоть работать можно.

Глухов заново разметил крепления. Я проверил, останется ли место для снятия ремня, затем вместе с Корнеевым прошёл вокруг основания. Павел Фомич задержался возле одной опоры, указал на неплотно подогнанную подкладку. Её поправили до затяжки болтов.

Под навесом пахло свежей стружкой, маслом и сырой землёй. За дощатой перегородкой хлюпала вода: работница наполняла вёдра для хозяйственного бака. Миша прислушался, потом посмотрел на наш неподвижный маховик. Ему, кажется, тоже хотелось поскорее пустить машину.

К полудню всё было готово. Выпускную трубу вывели наружу, бак для охлаждения наполнили. Здесь воды хватало, места тоже; нашему заказчику не нужно возить двигатель по городу и беречь каждый лишний пуд груза.

Глухов оглядел установку и повернулся ко мне.

— Пускаем?

— Пускайте.

Маховик набрал ход. В тесном помещении глухо застучало, снаружи послышался выхлоп. Глухов выровнял работу двигателя и включил передачу. Ремень натянулся, задвигался насосный шток. Несколько мгновений из трубы ничего не шло, потом вода хлынула в бак, забарабанив по положенной поперёк доске.

Работница с пустым ведром остановилась у ограды. Я вышел следом за Беклемишевым и увидел, как она осторожно подставила пальцы под струю.

— Так мне больше не носить?

— Сегодня уж не придётся, — ответил хозяин. — Посмотрим, как наберёт.

Женщина заглянула в бак, прикинула что-то и повернулась к нему.

— Я тогда до обеда с бельём управлюсь?

— Иди. Здесь без тебя обойдёмся.

Она забрала ведро и торопливо ушла к дому. Я остался у ограды. Вода поднималась к первой отметке; мотор за перегородкой работал ровно, и никакой помощи от меня сейчас не нужно. Можно было просто постоять и посмотреть, что мы сделали.

Беклемишев вернулся под навес прежде меня. Присел возле крепления, не приближаясь к ремню, осмотрел доски под мотором. Сухо, ничего не капает. Выпрямился уже с довольным видом.

Установку выдержали на условленной работе, проверили нагрев, осмотрели опоры. После этого хозяин подозвал своего механика.

— Теперь ты. Они сегодня уедут, а утром воду опять подавать.

Механик остановил двигатель, дождался неподвижного маховика и начал обход. Проверил воду, смазку, убрал с основания забытую тряпку. Перед пуском задержался у рычага натяжного ролика.