— Насос пока не включать?

— Пока нет, — подтвердил Глухов. — Дайте двигателю заработать ровно.

На пуск местный механик потратил чуть больше времени, чем мы. Зато затем спокойно включил передачу, проследил за ремнём и подошёл к баку — убедиться, что вода идёт.

Беклемишев расправил лист приёмки.

— Ну, теперь подписываю.

Миша принёс памятку обслуживания. Бумагу мы наклеили на плотный картон; хозяйский механик прочёл строки о воде и смазке, уточнил, что делать после долгой стоянки, и выбрал для неё место на полке.

Пока убирали инструмент, я ещё раз обошёл мотор. На станине виднелась наша табличка. Я провёл по ней большим пальцем, стирая пыль, и отступил: завтра этот человек придёт сюда без нас, прочтёт памятку и пустит воду. Машина останется работать.

Обедали на застеклённой веранде. Пахло укропом и нагретыми досками, в приоткрытое окно тянуло из сада. Миша сперва боялся стукнуть ложкой о тарелку, но к пирогу освоился и уже не отказывался от добавки.

Беклемишев расспросил об экипаже.

— Зотов после вашего вечера всё толкует о пассажирской машине. Это вы ему обещали?

— Леонид Павлович ждёт машину Яковлева и Фрезе. Яковлев занимается двигателем, Фрезе — экипажной частью. Я обещал узнать у них о будущем показе. У нас другая работа: лёгкий грузовой экипаж для небольших отправок по городу.

— А телега чем плоха?

— Для полного воза хороша. Только на складе Елисеевых я видел четыре ящика, которые полдня ждали общей подводы. Отдельную нанимать невыгодно. Если наша машина сумеет за это время сделать несколько коротких поездок, тогда и считать будет что.

Хозяин обдумал ответ.

— До меня после дождя на ней лучше не ездить. Тут и лошадь иной раз увязнет.

— Начнём с городских дорог. До ваших доберёмся, когда узнаем, как машина идёт под грузом.

— А пассажирскую я бы посмотрел. До станции летом добираться. Только опять механика учить?

Корнеев отставил стакан.

— Учить придётся. Ваш сегодня к мотору привыкнет, а если чего не поймёт, хозяина позовёт. На дороге он один останется. Надо, чтобы заранее знал, когда можно дальше ехать, а когда пора остановиться.

Беклемишев кивнул и вернулся к расспросам. Денег за ещё не построенный экипаж он не предлагал; за установленный мотор рассчитался полностью. Я проверил сумму, выдал расписку и убрал купюры вместе с подписанной приёмкой.

Обратно нас с Корнеевым и Мишей отправили в хозяйском экипаже. Глухов остался с подводой, на которую погрузили ящики и монтажный инструмент.

Ученик почти сразу уснул, прижав к себе небольшой футляр. Павел Фомич расстегнул ворот и вытянул ноги. На загородной дороге колёса ещё шли мягко; в городе нас затрясло по камню, и Миша сонно ухватился за край сиденья.

Извозчики спорили у поворота, мальчишка с корзиной пробирался между колёсами. Возле дома снимали зимние рамы; стекло поймало солнце и на мгновение ударило мне в глаза. После января Петербург переменился до неузнаваемости. Тогда я прятал лицо в воротник и смотрел главным образом под ноги, а теперь хотелось ехать медленнее, разглядывая открытые окна, вывески, тесные дворы за воротами.

На Большой Зелениной я попробовал представить привычный мне город поверх нынешнего. Не получилось. Мешали низкие деревянные дома, лошади у водопойного корыта, штабеля досок возле мастерской. Зато я уже знал, у каких ворот телега загораживает проезд и где наш будущий экипаж сможет развернуться. За эти месяцы у меня появились собственные петербургские привычки.

Корнеев спросил, все ли бумаги я забрал. Я похлопал по карману, рассказал про работницу у бака. Он усмехнулся.

— Привыкнут. Через неделю будут сердиться, если на полчаса встанет.

Мы ещё немного поговорили о ремне и запасном крепеже. Я откинулся на спинку. День удался, плата получена, никаких переделок на завтра не осталось. Уже прикидывал, кого отправить с Павлом Фомичом на следующий выезд, когда он вынул из кармана сложенный лист.

На верхнем сгибе я прочёл: «К передаче Степану Трофимовичу».

Корнеев развернул бумагу, нашёл насосный заказ и поставил возле него короткую отметку.

Во вторник, тринадцатого июня, я приехал на Большую Колтовскую раньше гостей. В цехе открыли верхние окна, подмели возле испытательной установки. На соседних верстаках продолжали работать; для показа мы освободили только нужный проход.

Первым явился Савва Ефимович Панов, заведующий складом Елисеевых. Зимой мы поставили на склад двигатель для освещения, позднее — мотор для тарной мастерской. Теперь его занимала моя грузовая машина: на складе по-прежнему хватало небольших отправок, с которыми неудобно ждать общей подводы.

Панов привёл Антона Лукича Шатова — помощника складского механика, прежде работавшего возчиком. Он уже бывал на наших опытах. Со временем я рассчитывал доверить ему управление экипажем, а пока приучал к двигателю и прислушивался к замечаниям о городских дорогах.

Шатов сразу заметил переделку возле вентилятора.

— Маслёнку всё-таки вынесли? — Он попробовал поднести руку, не касаясь трубок. — Вот теперь хорошо. И борт не помешает.

Следом приехал Евгений Александрович Яковлев. Для его моторного завода мы в марте изготовили приспособление, позволявшее точно обрабатывать две втулки за одну установку. Тогда же я рассказал ему о перегреве нашего двигателя. Яковлев попросил показать охлаждение, когда удастся повторять работу без долгого ожидания и замены воды.

Сегодня я мог выполнить это обещание.

Пока гость осматривал медные трубки, я убрал со стола лист занятий с кучером Зотова. Четыре оплаченных урока закончились ещё в мае. Кучер научился пускать и останавливать мотор, следить за водой и смазкой; Леонид Павлович приходил вместе с ним и вопросов задавал больше ученика. После последнего занятия он внёс оставшиеся шесть рублей и напомнил о просьбе узнать насчёт показа пассажирского экипажа.

Его кучер и Шатов готовились к разной работе. Зотов хотел кататься и возить сестру. Мне был нужен человек, который сумеет целый день развозить грузы и к вечеру вернёт исправную машину.

Рядом с мотором на отдельной рамке стоял охладитель: два водяных бачка, соединённых рядами медных трубок. Нагретая вода поступала из двигателя в верхний бачок, остывала по пути вниз и возвращалась к цилиндру. Вентилятор прогонял воздух между трубками, помогая отводить тепло даже на стоянке.

Я разложил перед гостями записи.

— Четверть часа под нагрузкой, пять минут малого хода без неё, десять минут двигатель стоит. Потом снова пуск и работа. Сделаем три прохода. Количество воды отмечено, между пусками её не меняем.

— Чем нагружаете? — спросил Яковлев.

Глухов показал тормозное приспособление: деревянные колодки прижимались к шкиву и заставляли мотор работать с усилием, хотя вся установка оставалась на месте. Положение рычага и нагрузку мы отмечали, чтобы каждый раз задавать одинаковую работу.

Евгений Александрович проверил крепление, осмотрел соединения охладителя, заглянул за рамку к вентилятору. Затем отошёл к Панову.

Корнеев стоял у окна. Он приехал в цех как обычно, занимался своими делами, но к сегодняшней пробе я попросил его остаться среди зрителей. До сих пор Павел Фомич при любой заминке оказывался возле двигателя раньше, чем остальные успевали решить, что делать. Сегодня всю установку вёл Глухов.

— Начинайте, Степан Трофимович.

Токарь пустил мотор, выровнял ход и постепенно прибавил нагрузку. За медными трубками завертелась крыльчатка, потянуло нагретым воздухом. Миша записал время.

Охладитель получился великоват. На окончательной машине я хотел бы видеть устройство пониже и аккуратнее, но сейчас любовался каждой трубкой. В прежней жизни радиатор можно было заказать по каталогу. Здесь я помнил и покупку меди, и первую течь у пайки, и работу без обдува, после которой приходилось ждать остывания. На всё ушли месяцы.

Глухов отпустил тормоз, убавил ход двигателя. Миша сверился с часами и потянулся к термометру.