Я прошел вдоль борта и остановился у знакомой царапины. Ее оставили первым грузом. Тогда мы с водителем разглядывали повреждение с такой досадой, будто ожидали возить ящики и навсегда сохранить новую окраску.

У сиденья я задержался.

Вера забиралась сюда после рейса, подбирая юбку и делая вид, что это совсем легко. Потом оказалось, что ей неудобно держаться. Я показал, куда положить руку, и она спросила, будет ли теперь выглядеть как настоящий шофер. Всю дорогу оглядывалась на прохожих, а когда нас обогнала повозка, потребовала догнать.

Я улыбнулся и тут же почувствовал, как сильно устал.

Осенью мы собирались поехать подальше. Выбрать хороший день, взять что-нибудь поесть и никуда не торопиться. Я уже присматривал дорогу.

Теперь стоял возле машины и прикидывал, что захочет проверить покупатель.

Пуск. Работу под грузом. Охлаждение после остановок. Записи о рейсах у Шатова в порядке. Принадлежности собраны. Осмотреть можно хоть завтра.

Я с досадой убрал руку с борта. Даже здесь принялся устраивать продажу, о которой еще боялся сказать себе прямо.

Экипаж был исправен. В отличие от двух разобранных установок, его можно показать в работе и получить за него деньги сразу. Покупатель увезет готовую вещь, а на заводе останутся станки и возможность сделать следующую.

Я еще раз посмотрел на сиденье.

Следующую машину я когда-нибудь построю. Только эта уже была нашей с Верой поездкой, первым заработанным рейсом, гордостью перед прохожими. Оттого и хотелось искать любой другой выход, хоть заведомо плохой.

Буров предлагал купить экипаж. Я вспомнил, как быстро тогда отказал, даже не дав ему толком назвать условия.

Теперь придется выслушать.

Но сначала поговорю с остальными. Аркадий знал тех, кто интересовался машиной, и мог устроить встречи. Посмотрим, сколько предложат. Сравним с тем, чего Буров захочет за отсрочку.

Я закрыл сарай и остался у двери с ключом в руке.

Завтра начну искать покупателя.

6–12 июня 1896 г. Петербург.

Утром я попросил Лаптева не убирать вчерашние расчёты. Заводской счетовод поправил лежавшую поверх них ведомость и придвинул бумаги ко мне.

До платежа Бурову недоставало восьмисот рублей. Вечером я почти решился продать экипаж, но за ночь нашлось столько возражений, что теперь хотелось всё пересчитать. До срока оставалась неделя; может, удастся обойтись чем-нибудь другим.

Мы с Лаптевым составили список того, что можно было продать без ущерба для работы. Набралось немало, да только денег за всё это давали гроши. В старой передаче ещё оставались годные части, но поди найди на них покупателя; сразу брали лишь железо, по весу. Сверлильный станок я считал почти ненужным, пока не выяснилось, что Глухов собирается занять его на следующей неделе. Зато за токарный сосед, хозяин мастерской, давно предлагал наличными восемьсот с лишним рублей.

Позвали из цеха Степана Трофимовича. После ухода Корнеева старший токарь распоряжался всеми работами и сроки помнил лучше меня. Он просмотрел список, взял ведомость заказов и принялся отмечать детали, которые после продажи станка пришлось бы заказывать на стороне. Лаптев тут же подсчитывал, сколько мы за это заплатим, во что обойдётся перевозка и какие сроки придётся переносить.

Я смотрел на цифры. На этом станке обрабатывали валы, растачивали втулки, правили детали насосов и приводов. Почти всё заказывали со словами «нужно поскорее», и едва ли кто-нибудь согласился бы ждать, пока мы отвезём работу в чужую мастерскую и дождёмся своей очереди. Мои опыты этих людей не занимали, зато за ремонт они платили исправно.

Глухов подождал, пока я дочитаю его пометки.

— Двенадцатого втулки сдаём. Если станок оставляем, я сегодня начну.

Я кивнул и вернул ведомость. Когда он ушёл, вспомнилась фотография моего прежнего цеха, которую я увидел в объявлении об аренде: возле колонны, где раньше стоял станок Михалыча, остался светлый прямоугольник на полу. После закрытия мастерской Михалыч ещё долго звонил, спрашивал, не собираю ли своих обратно.

Из цеха доносился шум работы. Я отодвинул список.

Лаптев достал обязательство перед Буровым. В раскрытой старой книге рядом со мной стояла знакомая сумма — шестьсот рублей. Столько мы задолжали торговому дому в начале прошлого года; помню, как трудно было собрать первые сто.

С тем долгом мы давно рассчитались. Нынешние две тысячи четыреста набрались за зиму, когда для увеличенной партии двигателей пришлось закупать больше металла и готовых частей. Несколько платежей свели к одному сроку, тринадцатому июня. Я сам согласился на это: к тому времени мы должны были сдать установки и получить деньги. Четыре обычных двигателя заказчики приняли, а две облегчённые установки так и стояли у нас с треснувшими валами.

Я попросил Лаптева выписать ближайшие поступления. Прежде чем продавать экипаж, стоило поговорить с Буровым об отсрочке.

Купец принял меня на следующий день в конторе своего торгового дома. Возле весов для писем у него лежала стопка счетов под бронзовым прессом. Пока я объяснял, с чем приехал, он нашёл нашу бумагу и положил перед собой.

Тысячу шестьсот Буров соглашался взять сейчас, остальные восемьсот — через месяц, но за отсрочку просил сорок рублей. Кроме того, ему нужна была скидка на три следующих двигателя, если он надумает покупать их для своих заказчиков. Я расспросил о скидке и сроках поставки, записал условия и поехал обратно.

На душе полегчало. Ещё месяц машина могла оставаться у нас: Шатов продолжил бы ездить, я занялся бы переделкой установок. И Вере пока не пришлось бы говорить, что прогулка отменяется.

Лаптев выложил передо мной июльские счета, и мы снова засели за расчёты. Из денег за будущие заказы надо было вычесть материалы и жалованье. Окончательный расчёт по сданным работам покупатели могли задержать, однако и без задержек свободных денег на уплату долга не хватало.

Попробовали прибавить заработок экипажа. Я назвал нескольких заказчиков, к которым можно было обратиться, но ни цены, ни срока возле их фамилий поставить не сумел: мы с ними ещё даже не разговаривали. Так я и Серову чуть не пообещал переделать моторы за неделю, лишь бы он перестал требовать ответа прямо сейчас.

Лаптев ждал, держа карандаш над ведомостью.

— Отсрочку брать не будем, — сказал я. — Напишите Бурову, предложите посмотреть экипаж.

Счетовод придвинул чистый лист, а я пошёл в цех.

Обе несданные установки стояли возле стены. Миша, который заметил трещину при заключительном осмотре, привязал к снятым валам бирки. По его записям в журнале можно было установить, откуда взялась каждая деталь и сколько она проработала.

Я попросил принести журнал. Мы с Глуховым наметили, что проверить до заказа новых заготовок, и решили сперва собрать один опытный узел. Если испытания пройдут удачно, переделаем второй. Заняться этим предстояло после сдачи втулок. Глухов записал, о чём договорились, а Миша убрал повреждённые валы на отдельную полку.

Аркадий тем временем искал покупателя на машину.

После возвращения из Москвы он жил у нас в нижней комнате, потому что с лестницей справлялся едва-едва. На ногу, придавленную на Ходынке, врач уже разрешил понемногу наступать. По утрам приятель охотно выбирался из дома, но к вечеру уставал, раздражался и морщился при каждом неосторожном движении.

За мои хлопоты он, однако, взялся с прежней охотой: листал записную книжку, рассылал письма, вспоминал, кто интересовался мотором и кому пригодился бы грузовой экипаж. Я предлагал ездить один, но всякий раз оказывалось, что без Аркадия никак нельзя: с этим хозяином надо сперва потолковать о другом деле, тот без знакомства не примет, третьего лучше застать перед обедом.

У первого подъезда приятель остановился, разглядывая ступени.