— Если спросят, скажу, что на танцах ногу повредил. Не хочется опять про Москву.

Хозяин велел подать ему стул и сразу перешёл к делу. Аркадий уселся, так и не воспользовавшись своей заготовкой.

У купца было два склада. Он подробно расспросил, сколько машина берёт груза, сколько тратит топлива и во что обходится уход, но покупать без своего механика отказался, а тот возвращался лишь в июле. Мы оставили описание; до разговора о цене дело не дошло.

Другой покупатель возил товары за город и хотел увеличить нагрузку. Он надеялся обойтись усилением кузова, однако пришлось бы переделывать и раму, и передачу. Выслушав меня и долго что-то подсчитывая, хозяин предложил семьсот рублей. Больше, с учётом переделок, давать не собирался.

Аркадий сердился за нас обоих и всю дорогу твердил, что один готовый мотор стоит немалых денег. Я только поддакивал: перечень переделок мы с покупателем составили вместе, и возразить мне было нечего.

Оставался Плетнёв, владелец загородного дома, которому захотелось обзавестись моторным экипажем. Познакомить нас обещала актриса Лидия Борисовна Яворская. Мы встречались с ней на вечере с электрическими опытами, а потом виделись у общих знакомых. За её запиской я поехал один: Аркадий в то утро едва добрался до столовой.

Перед отъездом он напомнил ещё об одной просьбе Яворской. Балерина Мариинского театра Вера Александровна Трефилова недавно спрашивала её о моей машине. Узнав, что экипаж уже ездит, вспомнила и рисунок с обозначениями, который я обещал больше года назад.

Начатая копия нашлась среди старых бумаг. Я хорошо помнил, как убрал её в папку, собираясь закончить на днях. Теперь пришлось перечертить лист и подписать основные части. Яворская сообщила Трефиловой, когда я приеду; та как раз собиралась к ней и согласилась меня дождаться.

Увидев балерину, я опять загляделся на тёмные завитки у висков, на ясные, чуть насмешливые глаза. Она легко отступила от стола и повернулась ко мне всем корпусом. В прежнем Петербурге я мог бы встретить такую девушку у танцевального класса, в джинсах и с сумкой через плечо.

Трефилова развернула рисунок и отыскала сиденье.

— Всё-таки оставили место для пассажира?

— Оставил, только с приглашением опоздал: экипаж продаю.

Я коротко объяснил причину. Она ещё раз посмотрела на рисунок и начала складывать его по прежним сгибам.

— Простите, что так задержал. Надо было давно прислать. Вы, наверное, решили, что я забыл?

— Я так и решила. Но теперь получила, спасибо.

Пока я подбирал ответ, она спросила о Лизе, затем о Вере Соколовой. Я сказал, что мы часто видимся, и вспомнил их рядом: Вера рассматривала гребень, а я всё поглядывал на Трефилову. В тот вечер Вера не захотела остаться со мной подольше. При воспоминании об этом мне стало неловко, и я принялся застёгивать пустую папку.

Трефилова попросила передать Вере поклон и начала надевать перчатки: её уже ждали. Яворская вручила мне записку к Плетнёву, и мы простились у дверей.

К загородному дому мы с Аркадием отправились после обеда. Плетнёв встретил нас возле подъезда, где лежали доски и стояла тачка с битым кирпичом. Ездить он собирался на станцию с женой и дочерью, поэтому расспрашивал об удобных сиденьях, укрытии от дождя и месте для багажа. Наш грузовой экипаж для этого не годился.

Хозяин провёл нас на хозяйственный двор, показал место для будущего сарая, посетовал на дорогу и предложил вернуться к разговору осенью. К тому времени он рассчитывал закончить работы и заказать машину на следующее лето. Мы поблагодарили его и уехали.

Извозчик тронулся прежде, чем Аркадий успел устроить больную ногу. Приятель резко велел остановиться, потом извинился и, опираясь на мою руку, вытянул ногу вдоль сиденья.

— На конюшенный двор ещё заедем, — попросил он.

Зачем, я понял уже на месте, когда увидел ожидавших у ворот покупателя и пожилого кучера. Конюх вывел из-под навеса Аркадиева коня.

Приятель отдал мне трость. Конь потянулся мордой к его ладони, и Аркадий привычно почесал его под гривой, на некоторое время забыв о стоявших рядом людях.

Покупатель осмотрел ноги и зубы. Кучер провёл лошадь по двору, затем проехал до ворот и обратно. Аркадий следил за ним и, когда коня подвели, сам взял повод.

Цену, триста пятьдесят рублей, они оговорили заранее. Осмотр ничего не изменил; можно было идти в конторку и рассчитываться, но Аркадий принялся рассказывать, как подтягивать подпругу, с какой стороны подходить в стойле и почему не стоит торопить коня у незнакомого моста. Кучер внимательно слушал. Покупатель вынул было часы, да убрал обратно.

— На воду после работы сразу не ведите, — продолжал Аркадий. — И если упрётся, не бейте. Он посмотрит и пойдёт.

Это он уже говорил. Я стоял у столба с его тростью и перчатками.

Получив деньги и подписав бумагу, приятель ещё раз вышел к коню, провёл ладонью от лба к ноздрям и отступил, освобождая дорогу. Кучер повёл лошадь за ворота.

Мы сели на скамью возле конторки. Аркадий смотрел на пустой проезд, пока там не показалась телега с сеном.

Из вырученных денег двести шестьдесят рублей уходили на старый долг. Карточный проигрыш он оплатил ещё в прошлом году, заняв эту сумму. С тех пор платил проценты и однажды вернул двадцать рублей самого долга, но к оставшимся двумстам сорока опять набежало двадцать — процентов и расходов по расчёту. Теперь он хотел расплатиться сполна и забрать расписку.

— Счёт проверил? — спросил я.

Он кивнул и показал сложенный лист: всё оговорили накануне.

— Девяносто останется. На первое время хватит.

Аркадий убрал бумагу и опёрся обеими руками на трость. Воротник у него отсырел от жары, ко лбу прилипла светлая прядь.

— Когда в Москве вставать разрешили, я думал, самое скверное позади. Ещё неделя — и пойду, а там в седло сяду. Теперь врач говорит: надо смотреть. Через месяц, наверное, опять смотреть будем.

Он потёр колено, хотя болело ниже.

— Коня всё равно пришлось бы продать. Только я думал, потом другого куплю. А теперь зачем он мне?

Я чуть не сказал, что он ещё поправится. Вспомнилось, как мы вытаскивали его на Ходынке; тогда я и не мечтал, что так скоро буду сидеть с ним рядом. Но о том, сможет ли он снова ездить верхом, я знал не больше его.

Помолчав, я рассказал об отсрочке и о том, что мы насчитали с Лаптевым. Аркадий слушал, пока я не дошёл до предложения Бурову осмотреть машину.

— А тебе самому-то как? — перебил он. — Ты со мной будто с покупателем разговариваешь.

Я замолчал, разглядывая пыль у своих ботинок.

— Вчера пришёл в сарай, искал, что ещё поправить. Всё исправно, а уходить неохота. Вере поездку обещал. Сам осени ждал, как мальчишка.

Аркадий повернулся ко мне, и я продолжил:

— Злюсь на всех. У одного механика нет, другому груза мало. Всё понимаю, а всё равно злюсь. Хоть бы кто-нибудь сказал: оставь себе, обойдёмся.

Приятель провёл пальцем по потёртому набалдашнику трости.

— Я сегодня, когда деньги считал, тоже этого ждал.

Мы ещё посидели. Из конюшни вынесли пустое ведро, у ворот начали разгружать сено. Аркадий поднялся первым, и я подал ему трость.

На обратном пути заехали к его кредитору. Приятель вошёл один, а я остался в экипаже. Вернулся он с погашенной распиской, сложил её, убрал во внутренний карман и попросил ехать домой.

Лизе он рассказал всё в тот же вечер. При разговоре я не присутствовал, но за завтраком сестра была непривычно сдержанна, а Аркадий ни разу не пошутил. Когда она ушла, он признался, что Лиза рассердилась больше всего за долгое молчание. Я представлял, каково ему пришлось; впрочем, теперь хотя бы не надо было при сестре притворяться, будто мне ничего не известно.

Десятого июня Буров приехал на завод с Павлом Фомичом Корнеевым.

Наш бывший старший мастер теперь заведовал ремонтной мастерской купца. Уходя, он говорил, что хочет постоянной работы и верного заработка. Всё это я помнил, но при виде их обоих возле экипажа у меня опять испортилось настроение.