После музыки мы отошли к открытому окну. Я достал платок; Вера обмахивалась веером и рассматривала меня с явным удовольствием. От этого хотелось снова сказать, какая она сегодня красивая, хотя на этот раз я опасался испортить все старательностью.

Она первой заговорила о Нижнем Новгороде. Собиралась выбрать товары для лавки, посмотреть образцы у знакомых торговцев, а затем сходить на выставку. Деловую часть поездки Вера уже почти устроила; теперь ей хотелось знать, поеду ли я с ней.

— На выставку я и одна выберусь, — добавила она. — Но мне хочется с тобой. Погуляем, по городу поездим. Ты ведь тоже собирался.

Я действительно собирался. Еще в Москве мы говорили о Нижнем, только после возвращения у меня каждый раз находилось дело, которое требовало закончить прежде. Теперь осмотры складов были позади, Глухов знал текущие работы, а подробное предложение Панову все равно предстояло считать после его ответа.

— Второго июля выедем, — сказал я. — На неделю, с дорогой. Тебе этого хватит?

Вера закрыла веер. Спросила, успею ли я распорядиться на заводе, и я рассказал, что мы уже разобрали с Глуховым. Начал было перечислять, какие работы тот возьмет на себя, но она коснулась моего рукава.

— Я верю. Ты только завтра скажи окончательно, чтобы я написала насчет комнаты для тебя.

Я подтвердил дату и спросил, когда зайти в лавку. Мы договорились на следующий день, после ее утренних дел. Вера снова раскрыла веер, и я заметил, что теперь она улыбается, даже когда смотрит в сторону.

К нам подошла Мария с одной из родственниц. Та хотела узнать, где заказывали цветок, и уже приготовилась записать адрес Розена, но невеста оглянулась на Лизу и подозвала ее. Сестра шла через зал, слегка придерживая юбку, а я вдруг почувствовал такую гордость за нее, что едва удержался от совершенно лишнего вмешательства.

Мария назвала мастерскую и добавила, что рисунок придумала Елизавета Ладогина. Родственница повернулась к сестре, удивленно приподняла брови и спросила, берется ли та за отдельные заказы. Лиза на мгновение посмотрела на меня, затем ответила сама.

Торговому дому она уже отправила письмо с вопросами. Окончательного согласия пока не дала, хотя тридцать рублей по-прежнему соблазняли ее. Теперь я видел, как сестра слушает пожелания новой знакомой, и понимал, отчего она так долго возилась с ответом.

Аркадий сидел неподалеку. Трость стояла между коленями, ладонь свободно лежала на новой рукояти. Когда Лиза вернулась к нему, он подвинул соседний стул; она села и наклонилась ближе, рассказывая о разговоре.

Он выслушал, что-то спросил и подал ей трость. Сестра повернула ее боком к свету, проверяя серебряный лист. Я уже приготовился увидеть знакомую настороженность на лице приятеля, но Аркадий сам показал ей место, где Розен сохранил изгиб с первого рисунка.

Мельников позвал гостей к столу. Вера взяла меня под руку, и по дороге я заметил на белой ткани раскрытый серебряный цветок: Мария успела отвести створку, прежде чем муж подал ей стул. Она посмотрела на портрет и закрыла его большим пальцем, легко, как училась в мастерской.

За ужином я несколько раз ловил себя на том, что прислушиваюсь к разговорам о машинах в другом конце стола. Потом Вера наклонялась ко мне с каким-нибудь замечанием, и я поворачивался к ней. О проданном экипаже все-таки спросили; я ответил, кому он теперь принадлежит, и передал соседу блюдо.

Когда снова заиграли музыканты, Вера еще допивала воду. Я встал возле ее стула и протянул руку. Она подняла глаза, поспешно поставила стакан и позволила вывести себя из-за стола; на середину зала мы пошли уже вместе, обходя тех, кто только собирался танцевать.

1–2 июля 1896 года. Петербург. Завод Ладогина, контора Панова, дом на Большой Зелениной.

Наутро после свадьбы я проснулся позже обычного и первым делом посмотрел на часы. К полудню обещал зайти к Вере, а до этого требовалось разобраться с заводскими деньгами. Поднимаясь, я обнаружил возле кровати туфли, с вечера поставленные кое-как, и вспомнил, как Вера смеялась, когда я наконец перестал смотреть себе под ноги.

На заводе уже работали. Из открытой двери мастерской тянуло маслом, во дворе разгружали железо; Михаил, прижимая к груди сверток, придержал мне дверь конторы локтем и побежал дальше. Лаптев сидел за столом с приходной книгой и, судя по аккуратно разложенным бумагам, ждал давно.

Я извинился за опоздание. Счетовод ответил, что до полудня мы успеем, если сегодня обойдется без посетителей, и подвинул ко мне квитанции. За последние дни поступили деньги на пять двигателей: два Беляеву, два Серову и один Елисеевым.

Я проверил фамилии и суммы. Шестьсот рублей, еще шестьсот, триста — всего полторы тысячи авансом. Полная стоимость пяти машин составляла три тысячи; остаток покупатели вносили после заводской проверки, перед отправкой. Установку и подготовку работников мы оговорили отдельно, с перечнем работ для каждого хозяйства.

На несколько секунд я задержал взгляд на итоговой строке. Очень хотелось убрать бумаги, пойти в мастерскую и сообщить всем разом, что ближайшая партия обеспечена заказами. Вместо этого я взял первую квитанцию, беляевскую, и еще раз посмотрел на дату.

Мы ездили к нему двадцать шестого июня, вместе с Аркадием. Беляев принял нас среди работающих станков и прежде всяких разговоров провел к нашему двигателю. Возле установки возился механик, на стене висел журнал осмотров, а рабочий, проходивший мимо с охапкой обрезков, попросил нас немного посторониться.

Я тогда задержался у перегородки. Слишком хорошо помнил, как мы прислушивались к каждому звуку на первых испытаниях. Здесь двигатель давно перестали разглядывать: механик следил за смазкой, Беляев считал выполненную работу, остальные сердились, если во время остановки приходилось ждать.

За месяц мотор останавливался по неисправности один раз, ненадолго, для замены прокладки. Механик показал запись и больше жаловался на приводной ремень, который перетянули, чем на машину. Я выслушал его с таким облегчением, что Беляев заметил и усмехнулся.

— Вы будто экзамен у собственного двигателя принимаете. Пойдемте лучше посмотрим, куда еще два поставить.

Он расширял мастерскую. Мы прошли будущие места установки, разобрались с нагрузкой и вернулись в контору. Беляев хотел обычное исполнение, такое же, как уже работало у него, и, когда дошло до денег, спорил главным образом о сроке.

Аркадий сидел у края стола, положив трость поперек коленей. Почти весь разговор он молчал, лишь записал адрес второго помещения и фамилию человека, который должен был готовить место. Я собирался включить в условия пуск и обучение работника обычному уходу; Беляев кивнул и сказал, что тогда сможет реже посылать за мастером.

Тут Аркадий поднял голову.

— Реже — это в каких случаях? Николай обещает научить человека обращаться с двигателем. А вы рассчитываете, что тот и разбирать его будет?

Беляев подтвердил, что именно так и понял предложение. Пришлось отложить уже приготовленную бумагу. Я позвал будущего смотрителя машины и выяснил, что тот умело обращается с ремнями и приводом, однако устройство самого двигателя знает только по рассказам здешнего механика.

Аркадий заметил расхождение раньше меня. Я слышал привычное слово «подготовка» и считал, что все ясно, а Беляев уже прикидывал, сколько сбережет на ремонте. После складских осмотров следовало самому задать этот вопрос.

Мы составили короткий перечень. Работник должен был освоить пуск, остановку, смазку, осмотр креплений и те простые замены, которые мастер разрешит ему после проверки. Разборку ответственных узлов и подгонку частей я оставил за заводом. Беляев перечитал запись, уточнил несколько случаев и велел приготовить деньги.

Из конторы мы вышли позднее, чем собирались. Аркадий остановился возле коляски, чтобы удобнее поставить ногу, а я все еще думал о разговоре и сердился на собственную поспешность. Приятель, заметив это, предположил, что в следующий раз следует брать с собой меньше обещаний и больше чистой бумаги.