Среди ровного шума различался короткий металлический стук. Парень заметил, что я повернул голову, и сразу указал на привод: дескать, это давно, с тех пор как ремень подтянули. Сказал он уверенно, даже с некоторым удовольствием от того, что сумел объяснить приезжему особенность своей машины.

Мы остановили установку. Когда вал перестал вращаться, я проверил подозрительный узел и позвал заведующего. На разборку потребовалось время; под крышкой обнаружились задиры, а на рабочей поверхности вкладыша — глубокая борозда.

Смотритель стоял у меня за плечом. Я дал ему рассмотреть повреждение и попросил провести пальцем по краю снятой детали. После этого он сам повернулся к масленке, оставленной на столе, и отвел глаза.

— Я думал, раз крутится, еще поработает. До мастера как-нибудь дотянем.

Мне хотелось спросить, кто вложил ему в голову это «как-нибудь». Вместо этого я уточнил, показывали ли ему когда-нибудь изношенный подшипник рядом с исправным. Парень покачал головой.

У первого механика я выяснял, кто разрешит ему воспользоваться тем, что он умеет. Здесь разрешение было, а опыта едва хватало на ежедневный уход. Смотритель честно следил за маслом и запускал двигатель в положенном порядке, но по стуку судил так же уверенно, как человек, который слышал всего одну машину.

Заведующий спросил, когда удастся снова пустить привод. Я ответил, что сначала требуется проверить вал и подобрать замену поврежденной части. Подгонять запасной вкладыш наспех, только ради вечерней работы, я бы сюда никого не послал.

Он нахмурился и вышел распорядиться, какие дела пока перенесут на ручную работу. Смотритель остался возле разобранного узла и, когда мы оказались вдвоем, спросил, сообщу ли я Панову о случившемся. Пришлось ответить, что сообщу: иначе осмотр вообще терял смысл.

— И про то, что вам показали при установке, тоже скажу. А вы пока запишите, когда впервые услышали стук и что с тех пор делали.

Он принес журнал, сел на край табурета и принялся вспоминать. Я остановил его, когда вместо даты появилось расплывчатое «на прошлой неделе», и попросил привязать событие к отправке товара. Так удалось восстановить два дня, в которые машину пускали после нагрева.

Перед уходом я показал ему на снятых частях, какие следы следует замечать при осмотре. Он слушал внимательно, задавал вопросы, но по одному такому разговору поручать ему разборку я бы поостерегся. Для начала требовалось, чтобы он вовремя останавливал привод и умел толком описать мастеру, что произошло.

На завод я вернулся злой и голодный. Глухов уже собирался уходить, однако, увидев мои руки, отложил картуз и велел принести воды. Пока я отмывался, он рассмотрел записи и спросил, кого из двух людей можно будет допустить к мелкому ремонту.

Я назвал первого механика. Со вторым предложил начать с нескольких занятий у нас, на снятых узлах, а потом проверить его у собственной установки. Глухов выслушал и придвинул ведомость текущих работ.

— Тогда считайте и наши дни, Николай. Учить его кому-то придется, пока здесь заказы идут.

До этого я прикидывал главным образом стоимость деталей и выездов. Теперь добавил время, которое мастер проведет с учениками, и долго смотрел на получившуюся сумму. Буров за свои деньги хотя бы присылал людей, которых уже можно было ставить к работе.

Глухов предложил брать смотрителя на полдня, когда у нас будет подходящая разборка. Я согласился, но попросил сначала выяснить у Панова, отпустят ли его со склада. Обещать к осени готового механика после нескольких уроков было бы слишком смело; пока я мог назвать работы, которым собирался его обучить.

Мы задержались в конторе до вечера. Глухов по одному возвращал мне вопросы, с которыми уже справлялся сам, а я несколько раз ловил себя на желании все-таки оставить последнее слово за собой. На третьем случае он положил карандаш и посмотрел прямо на меня.

— Так мне решать или каждый раз к вам ходить? Вы сегодня у Елисеевых, завтра еще куда позовут.

Я зачеркнул свою пометку напротив знакомой работы. Глухов забрал лист, перечитал и убрал в папку; вечером он успел бы домой гораздо раньше, если бы я ограничился первым толковым ответом.

К тридцатому июня серебряный узор для трости был готов. Аркадий пришел на свадьбу Марии и Мельникова с новой рукоятью, хотя по дороге ворчал, что Розен отполировал дерево слишком старательно. Лиза предложила посмотреть, где скользит ладонь, и он сразу уточнил, что держать удобно.

Я слушал их вполуха. С того дня, как Шатов вывел мой экипаж за заводские ворота, я еще ни разу не попадал в такое собрание знакомых. По пути приготовил ответ на вопрос о машине, затем сократил его до двух фраз и все равно чувствовал, что прозвучу оправдывающимся.

Мельников встретил нас возле входа в зал. От жары у него покраснели щеки, высокий воротник явно мешал, но он улыбался всем подряд и то и дело оглядывался на Марию. Пожимая мне руку, успел поблагодарить Лизу за цветок и спросить Аркадия, где тому удобнее сесть.

Невеста разговаривала с пожилой родственницей у окна. Цветок лежал ровно; расширенный нижний лист почти скрывался под верхними лепестками. Мария заметила сестру, приподняла ладонь к украшению и улыбнулась ей так, словно они обменялись условным знаком.

В зале было жарко. Через открытые окна доносился стук колес, возле стены музыкант поправлял струну, а лакей пробирался между гостями с подносом. Я выбрал место поближе к окну и успел подумать, что до ужина можно будет простоять здесь, отвечая на приветствия.

Беклемишев подошел, когда я уже начал чувствовать себя довольно уютно в стороне от остальных. Он остановился рядом, оглядел зал и сразу спросил, сумею ли я выбрать день для осмотра его хозяйства. Речь шла о грузовом экипаже.

Я невольно напрягся. Беклемишев, похоже, этого даже не заметил: он объяснял, что хочет показать обычную погрузку, дорогу и место, где экипаж предполагалось держать.

— На словах у нас все выходит гладко, — сказал он. — А потом выясняется, что во двор повернуть трудно или товар приходится два раза перекладывать. Вы уж посмотрите сами, прежде чем цену называть.

Я спросил, можно ли будет проехать весь путь с одной из подвод. Он согласился и предложил выбрать день после начала июля. Пришлось признаться, что со второго числа я собирался освободить несколько дней, хотя с самой поездкой еще толком ничего не решил.

Беклемишев пожал плечами. Ему было важно, чтобы я застал обычный рабочий день, а неделей раньше или позже — большого значения пока не имело. Мы условились списаться; он отошел к Мельникову, оставив меня возле окна с ощущением, что я зачем-то долго готовился к ссоре, которой никому, кроме меня, и в голову прийти не могло.

Вера нашла меня там же. На ней было светлое платье, волосы она уложила выше обычного, открыв шею. Я увидел ее, начал улыбаться и вдруг понял, что все еще держу в руке пустой бокал.

— У тебя такой вид, будто сейчас потребуешь бумагу и чернила, — сказала она. — Поставь это куда-нибудь. Я хочу танцевать.

Я оглянулся на середину зала. Пары уже сходились, музыканты ждали, и времени придумать уважительную причину почти не осталось. Вера заметила мою нерешительность и сама протянула руку.

Первые шаги дались мне отвратительно. Я следил за краем ее платья, обходил соседние пары с чрезмерным запасом и однажды так старательно уступил дорогу, что сбился с ритма. Вера сдержала улыбку, хотя по глазам было видно, чего ей это стоило.

— Коля, посмотри на меня. Я хотя бы скажу, если ты мне на ногу наступишь.

Я посмотрел. Совсем близко были ее глаза, чуть влажный от жары висок, маленькая складка у губ, которую она старалась спрятать. Мне стало смешно от собственной осторожности, и следующий поворот мы сделали уже легче.

Через некоторое время я перестал высматривать свободное место за каждым плечом. Чувствовал ее ладонь, успевал поворачивать вместе с ней и даже однажды рассмеялся, когда Вера тихо велела прибавить смелости. Она тоже смеялась, а я держал ее чуть крепче, чем требовалось для танца.