Дома на столе лежали раскрытый футляр, газета и листок с московскими адресами. Елизавета проверяла, надёжно ли уложено украшение для заказчицы. Вера обсуждала с ней платье для прогулки. Аркадий, устроившийся рядом, объяснял, где нам будут рады и куда он собирается нас повезти.

В газете рассказывали о приготовлениях к коронации. Я прочитал сообщение, просмотрел объявления о комнатах и спросил Ракитина, не слишком ли дорого обойдётся жильё. Он уверил, что всё устроил через знакомых, и назвал сумму.

Елизавете нужно было сдать заказ, Вера хотела посмотреть Москву, но надолго оставить магазин не могла. Обе договорились уехать семнадцатого мая. Сестру ждали работы у Розена, Веру — дела в галантерее.

Я уточнил число.

— Семнадцатого, — повторила Вера. — Позже мне нельзя.

На следующий день должно было случиться несчастье на Ходынке. Дату я помнил твёрдо, хотя подробности знал хуже: раздача подарков, огромная толпа, давка возле временных построек. В Москве наверняка будут говорить о гулянье, приглашать друг друга, собираться компаниями. Одного нашего отказа ехать недостаточно, если кто-нибудь из приятелей увлечёт остальных.

Когда Елизавета унесла футляр, я попросил Аркадия задержаться.

— На Ходынское поле не поедем. И знакомых лучше отговори.

Он отложил листок с адресами.

— Полагаешь, будет давка?

— При раздаче начнут торопиться. Сзади напрут, а впереди людям деваться некуда. Не хочу, чтобы кто-нибудь из наших там оказался.

Ракитин задумался, потом назвал несколько человек, которые могли собраться на гулянье. Я попросил пригласить их в тот день к столу. Найти подходящий дом он обещал, а со знакомыми собирался поговорить заранее.

Мы обсудили остальные прогулки и условились не расходиться в толпе без места встречи. Аркадий поначалу подшучивал над моей обстоятельностью, но, заметив, что я не смеюсь, перестал.

После его ухода я записал московский адрес и имена тех, с кем он обещал связаться. Перед отъездом нужно будет расспросить его ещё раз.

Затем достал заводскую книжку. Рядом с осенней записью о первом оплаченном грузе поставил время подачи экипажа. Ниже отметил вес и адрес получателя.

До расчёта с Буровым оставалось сорок четыре дня. В резерве было тысяча двести рублей, раннюю четвёрку приняли полностью, за окончание экипажа мы расплатились. Завтра Глухов продолжит сборку июньской партии, а я проведу день с Шатовым во дворе.

Я завёл будильник пораньше. Антон Лукич обещал прийти до рабочих, проверить смазку и ещё раз пройти отведённый для пробы участок. Вечером он спросил, брать ли с собой чистую рубаху на третий день.

Я ответил, что брать. Третьего мая мы едем к заказчику.

Петербург, 1–6 мая 1896 г.

На третьем круге Шатов остановился перед поворотом и попросил меня сойти.

— С земли посмотрите, Николай Александрович. Я все наружу беру, а где начинаю ошибаться, не пойму.

Я выбрался из экипажа и отошел к стене. Антон Лукич тронулся, проехал прямой участок и снова слишком поздно повернул передние колеса. Пришлось тормозить.

За долгие годы возницкой работы он привык к лошади. Та видела угол, забирала в сторону, а он поправлял ее вожжами и голосом. Здесь Шатов ждал лишнюю секунду, затем пытался наверстать резким движением.

Я показал, откуда удобнее заходить. Мы отметили место щепкой, и следующий поворот он прошел уже лучше. Остановившись, Антон Лукич оглянулся на следы колес и потер ладонью бороду.

— Еще раз.

Первого мая ездили с пустой площадкой, вдвоем. На другой день уложили пробный груз, и рядом с водителем я больше не садился: при полной нагрузке второе место оставляли свободным. Шатов начал осторожнее трогаться, привык к тому, как экипаж идет по неровностям, а перед остановкой уже не смотрел на руки.

К вечеру он прошел весь участок несколько раз, заглушил двигатель, осмотрел машину и вновь пустил ее без подсказок. Я наблюдал из дверей мастерской. На повороте Антон Лукич теперь заранее убирал тягу, выправлялся на прямую и только потом прибавлял.

Последний круг я велел закончить у сборочного помещения. Глухов, наш старший мастер, присел возле охладителя, проверил соединения сухой тряпкой и поднялся. Ни течи, ни смещения креплений за день не обнаружилось.

Шатов вытер руки и подошел ко мне с листком. Утреннюю подготовку он расписал по порядку, а внизу оставил место для замечаний после возвращения.

— Завтра к отправителю поедем вместе, — сказал я. — Дальше с грузом поведу я. Вы останетесь там и договоритесь, куда ставить машину, когда вернусь.

Антон Лукич уточнил час и убрал листок в карман.

Утром третьего мая он пришел раньше меня. Чистую рубаху прикрыл старой рабочей курткой и уже заканчивал подготовку, когда я вошел в сборочное помещение. Мне оставалось выслушать его доклад, заглянуть на грузовую площадку и занять место.

Михаил выбежал из мастерской, едва мы двинулись к воротам.

— По звуку узнал! — крикнул ученик.

Я помахал ему. Глухов придержал створку, пропуская экипаж, и мы со Шатовым выехали на улицу.

У отправителя на хозяйственной площадке Елисеевых грузили большую повозку. Работники носили тюки через весь двор, возле весов скопилась тара, а кладовщик, которому мы назвали заказ, даже не сразу поднял голову.

Он собирался отправить упаковочные принадлежности с общим возом. Панов застал нас за этим объяснением и указал на отдельную запись в книге. Управляющий торгового дома договорился со мной о срочной подаче к назначенному часу: на другой площадке без этой упаковки задерживали отправку готового товара. За такой выезд он и обещал восемь рублей.

Кладовщик нашел запись, позвал грузчиков и попросил меня переставить машину ближе к двери.

Коробки и свертки пересчитали, взвесили, затем начали укладывать. Шатов следил, чтобы тяжелое размещали ниже и не сдвигали все к одному борту. Когда согласованную партию погрузили, кладовщик предложил взять еще две пачки.

Я посмотрел на весовую запись. До принятого предела оставалось немного, а вес дополнительных мест он назвать не смог. Мы оставили их для следующей перевозки.

Перед увязкой Антон Лукич задержал грузчика:

— Эту коробку переложите. Доску не открыть.

Веревку собирались пропустить поверх съемного настила, через который мы добирались до механизма. Два места пришлось поменять, после чего доступ сохранился. Шатов проверил узлы, надавил на крайние коробки и обошел экипаж.

— Закрывайте борт.

Аркадий уже ждал у получателя. Приятель вызвался приехать заранее, найти кладовщика и показать мне место разгрузки. Шатов оставался здесь; после возвращения ему предстояло осмотреть машину и принять ее к следующему выезду.

Перед посадкой я провел ладонью по внутренней стороне борта. Под пальцами ощутилась вмятина от сборочного зажима. Плотник предлагал заменить доску, но я не позволил: она была добротная, без трещины. В мастерской отметину почти не замечал, а сейчас почему-то задержал на ней руку.

Потом сел, оглянулся на груз и тронулся.

С полного веса экипаж начинал движение неторопливо. На мостовой его потряхивало сильнее, чем во дворе; толчки отдавались через сиденье и управление. Я заранее выбирал, где объехать выбоину, а где разумнее пропустить повозку и пройти за ней.

У перекрестка пришлось уступить тяжелому возу. Лошадь повернула голову на звук, возчик натянул вожжи и обругал ее. Я остановился подальше, давая ему место. Следом через улицу пошли люди, и несколько минут мы простояли на малом ходу.

С тротуара разглядывали и меня, и коробки. Мальчишка побежал сбоку, пытаясь заглянуть под площадку. Я попросил его отойти от колеса, и он отстал, но еще долго кричал что-то товарищам.

В прежней жизни после ремонта я не раз провожал машины до ворот. Владелец пробовал управление, прислушивался, потом уезжал по своим делам. Теперь на сиденье сидел я, под рукой было все сделанное на нашем заводе, а сзади покачивался груз, за который расписался кладовщик.