К последнему повороту привык к дороге и держался свободнее. Тут нас задержали разгрузкой. Повозку поставили наискосок, почти поперек проезда. Между ней и стеной проходили люди, но провести экипаж было невозможно.

Я остановился, заглушил двигатель и спросил, долго ли еще. Работник показал на три оставшихся места.

Соседний переулок давал объезд. Мы с Шатовым его не осматривали, и я не знал, удастся ли выйти с другой стороны без разворота. Достал часы, прикинул остаток пути и решил подождать. На эту задержку можно было отдать минут десять.

Пока носили груз, я обошел площадку. Увязка держала, коробки не сместились. Из-под соединений вода не сочилась. Вернувшийся грузчик остановился у двигателя и спросил, сколько тот поднимает. Я назвал наш принятый груз. Он оглядел колеса, потрогал ладонью борт и с сомнением покачал головой.

Последнее место унесли, возчик вывел повозку. Я вновь пустил мотор и продолжил путь.

После остановки двигатель работал ровно. Вентилятор вращался и на малом ходу, вода не кипела. Я слушал знакомый шум и улыбался, хотя впереди снова приходилось пропускать людей.

Зимой над этим охладителем мы просидели немало вечеров. Я уменьшал узел, спорил с медником о соединениях, переделывал крепление после течи на пробе. Теперь можно было ждать среди повозок, не высматривая, где набрать воды, и не торопить грузчиков из опасения перегреть двигатель.

У ворот получателя стоял Аркадий. Завидев меня, он поднял руку: пока не въезжать.

Место для разгрузки заняли пустыми ящиками. Приятель уже нашел кладовщика и показывал ему записку Панова. Пока я ждал, двое работников перенесли тару к стене. Аркадий отошел, указал свободный участок и провел меня жестами.

Я остановился, убрал тягу и заглушил мотор. До перерыва оставалось чуть больше четверти часа.

Кладовщик пересчитал коробки. Одну сразу вскрыли, отнесли к рабочему столу, и оттуда позвали за следующей. Женщины принялись укладывать приготовленный товар, рядом работник освободил место для законченных пачек. Еще до окончания приемки первую из них понесли к ожидавшей отправке.

Аркадий подошел ближе.

— Успели?

Я показал ему часы и невольно рассмеялся. Он хлопнул меня по плечу, затем подхватил свесившуюся веревку, чтобы ее не втоптали в грязь.

Пока кладовщик заполнял бумагу, я стоял возле машины. Слезать с сиденья оказалось приятно: ноги затекли, на ладони остался след от рукоятки. Хотелось немедленно рассказать Глухову, как мы простояли в узком проезде и снова тронулись без всякой возни с мотором.

Женщина, пришедшая за последней коробкой, спросила:

— Теперь всегда так привозить будете?

— Если о следующих поручениях договоримся.

Она кивнула и вернулась к столу. Я посмотрел на двор, прикинул место для разворота и подумал, что при постоянной работе сюда лучше приезжать немного раньше. Можно было бы успеть еще на одну площадку до обеда.

Обратно экипаж шел налегке. Шатов встретил меня у отправителя, забрал бумагу с подписью и расспросил о задержках. Узнав про перегороженный проезд, попросил показать место на его рисунке дороги. На полях он отметил время ожидания, затем занялся осмотром.

На завод мы вернулись вдвоем. Глухов выслушал замечания и отправил меня в контору: счетовод Лаптев уже получил расчет от Панова.

Из восьми рублей пять приходились на работу, топливо, смазку и содержание экипажа. Сюда вошли подготовка и возвращение порожняком. Мое время за управлением Лаптев оценил по той же ставке, что и работу Шатова: возить бесплатно только потому, что я хозяин, в расчете не получалось.

Оставались три рубля.

Счетовод занес их отдельно от моторных заказов. Я попросил выдать два, убрал деньги в кошелек и отправился переодеваться. Вере было обещано: после первого оплаченного рейса прокачу.

К магазину подъехал вечером, с чистой площадкой и убранными веревками. Вера вышла в теплой пелерине и светлых перчатках. Рыжие волосы она спрятала под шляпкой, но возле щеки все равно выбилась прядь.

Я помог ей подняться. Она села рядом, подобрала юбку и посмотрела на улицу с нового места.

— Только поедем там, где гуляют, — попросила она. — Во дворе я тебя уже видела.

Мы сделали короткий круг. Я держал небольшой ход, а Вера сперва смотрела вперед, затем начала оглядываться на прохожих. На неровности ее качнуло, она ухватилась за мой рукав и тут же отпустила, заметив, что мешает управлению.

— Вот за этот край держись, — показал я.

Она попробовала и засмеялась. Возле цветочной лавки нас узнала ее покупательница. Вера ответила на приветствие с таким довольным видом, что я тоже начал улыбаться.

После прогулки вернули машину на завод. Шатов принял ее, а мы пошли ужинать пешком. По дороге Вера взяла меня под руку и спросила, сильно ли я волновался утром.

Я рассказал про перегороженный проезд, про Аркадия у ворот и про первую пачку товара, которую успели отправить после нашей доставки. За столом достал кошелек.

— Сегодня экипаж заработал нам на ужин.

— На весь?

— На часть. Остальное еще заработаем.

Она заглянула в меню и велела мне выбирать что-нибудь основательное. Выяснив, что после утреннего чая я почти ничего не ел, Вера отложила расспросы до тех пор, пока не принесли еду.

На следующий день Аркадий напомнил о билетах в «Аквариум». Газету с объявлением он принес к нам домой и разложил перед Елизаветой, которая все еще поправляла набросок экипажа. Рядом печатали сообщения о приготовлениях к коронации; приятель, заметив мой взгляд, подтвердил, что о московских комнатах договорился окончательно.

Я спросил о знакомых, которых мы собирались позвать к столу в день гулянья на Ходынке. С двумя он уже поговорил, остальных обещал застать до отъезда. К этому разговору мы решили вернуться отдельно, а пока Ракитин требовал, чтобы никто не опоздал в театр.

В «Аквариуме» на Каменноостровском проспекте давали «Альфреда-пашу в Париже». Кинематограф обещали перед третьим актом, поэтому в антракте мы остались на местах.

Вера сидела рядом со мной, Елизавета — возле Аркадия. В зале переговаривались, поворачивались к полотну, пытались понять, откуда будут показывать. Ракитин наклонился ко мне и начал передавать мнение знакомого, который считал все это разновидностью волшебного фонаря.

Когда изображение двинулось, он замолчал.

Несколько мгновений Аркадий сидел, приоткрыв рот, потом подался вперед и заслонил сестре часть вида. Елизавета потянула его за рукав.

Я смотрел на мерцающее полотно и удивлялся собственному удовольствию. Содержание этих коротких сцен мне было знакомо, но за долгие месяцы я успел отвыкнуть от движущихся изображений. Даже неровность показа сейчас почти не мешала.

При появлении поезда Вера наклонилась вперед. Вокруг послышались возгласы, затем смех. Кто-то начал хлопать еще до окончания. Аркадий больше не пытался разговаривать, лишь однажды повернулся ко мне, будто хотел убедиться, что я вижу то же самое.

На выходе Елизавета призналась, что ей хотелось зарисовать зрителей. Особенно Ракитина в первую минуту.

Он заверил ее, что остальные выглядели ничуть не лучше, и стал рассуждать, как хорошо было бы снять наш экипаж на улице. Вера спросила, можно ли таким способом сохранить любую поездку или семейный вечер.

Я объяснил, что можно, если достать аппарат и найти человека, умеющего снимать. Мы уже вышли из сада, когда Лиза сказала:

— Я бы маму сняла.

Аркадий перестал перебирать программу.

— Пусть она просто по комнате пройдет, — продолжила сестра. — Или голову повернет. На портрете ведь этого не увидишь.

Несколько шагов мы прошли молча. Елизавета расправила смятый край программы, потом отдала ее Аркадию и взяла меня под руку.

До этого я успел прикинуть, что мне известно об устройстве съемки и насколько сложно было бы устроить ее здесь. Теперь смотрел на сестру и не находил, что ответить. Она некоторое время шла, опустив глаза, затем спросила Веру о завтрашних делах. Вера ответила спокойно, и мы продолжили путь к дому.