Пришлось вспомнить и записки, и те вечера, когда я вовсе забывал предупредить. Объяснений хватало на каждый случай: срочный заказ, задержавшаяся деталь, покупатель, которого трудно застать в другой день. Вера помнила все это вместе, и мне стало стыдно за охотность, с которой я собирался перечислять свои уважительные причины.

Разговор о нашем будущем я тоже все примерял к удачному времени. Хотел сперва разобраться с долгами, закрепиться с заказами, привести дела в такой вид, чтобы за них можно было поручиться. Теперь заводской долг был погашен, а я уже мысленно дожидался осеннего соглашения с Елисеевыми.

— Завтра к шести приду, — сказал я. — Закончишь пораньше?

Вера кивнула и предложила дойти до пристани. Я согласился, а она сразу стала прикидывать, что успеет сделать в лавке до моего прихода. Мне понравилась эта деловитость: она уже устраивала завтрашний вечер, пока я все еще удивлялся, как просто оказалось назвать час.

Я проводил ее домой. Возле дверей Вера напомнила о встрече, притянула меня за лацкан и поцеловала. Обратно я шел медленно; про папку, оставленную на заводе, вспомнил только у нашего дома и решил забрать утром.

На следующий день Глухов положил передо мной две втулки. С виду почти одинаковые, они были изготовлены для разных установок. Степан Трофимович показал записи, затем подал валик, на который одна втулка садилась как положено, а другая оказывалась свободна.

Я знал, отчего вышла разница: при изготовлении мы меняли размеры, подгоняли сопряженные части и отмечали это в чертежах. Но вчера, рассуждая о запасе для покупателей, представлял себе аккуратный ящик, из которого мастер достанет нужное и сразу поставит. Глухов собрал на столе несколько деталей, чтобы показать, сколько такого запаса придется держать.

Мы позвали Мишу и принялись сверять записи. Ученик находил номера установок, я просматривал чертежи, Глухов отмечал, какие части совпадают. Постепенно составили короткий перечень того, что можно изготовить сразу для нескольких моторов. Остальное следовало проверить на месте: после ремонтов размеры могли измениться.

Михаил предложил складывать записи по каждому двигателю отдельно, вместе с отметками о выездах. Он уже привык подробно вести журналы испытаний и теперь показывал, где удобнее оставить место для последующих работ. Я позволил ему разложить бумаги по-своему и попросил прежде всего собрать сведения об установках Елисеевых.

С Глуховым поговорили о его полномочиях. Обычные детали, изготовленные по нашим проверенным чертежам, мастер мог принимать окончательно. Если находил отклонение, сам возвращал в обработку. За мной оставались изменения устройства и случаи, в которых причина повреждения вызывала сомнения; сомнительную деталь Глухов имел право отложить, хотя бы заказчик уже ждал у ворот.

Степан Трофимович спросил, кто тогда станет объяснять задержку. Мы условились сразу сообщать Лаптеву, что произошло, чтобы тот предупреждал покупателя, пока мы выясняем объем переделки. Мастер выслушал и напомнил о двух старых чертежах, на которых до сих пор оставались мои карандашные поправки. Прежде чем поручать ему приемку, следовало самому привести эти листы в порядок.

Я забрал их к себе. Глухов послал Мишу за журналом, а я по дороге в контору задержался возле полки с поврежденными валами. Бирки висели на месте, детали хранили для дальнейшей проверки. Торопить переделку ради красивого предложения Панову я сейчас опасался; решил в письме говорить только о тех моторах, с которыми мы уже работали.

Первый черновик получился хвастливым. Я прочел его и вычеркнул почти половину: слишком старался доказать, что изготовитель знает двигатель лучше всякого ремонтника. После сегодняшнего стола с втулками это выглядело особенно самоуверенно.

Панову написал, что хотел бы обсудить осенние работы по осмотру и починке установок. Попросил назначить время, когда можно пройти по хозяйству вместе с человеком, отвечающим за машины, и узнать, какие остановки досаждают чаще всего. Заодно следовало выяснить, что уже обещано другим мастерам, как быстро от нас ждут помощи и какие части удобнее хранить у них. Цену можно было назвать после осмотра и расчета.

Письмо я передал для отправки и занялся чертежами Глухова. Несколько раз приходилось ходить в мастерскую, уточнять размер, доставать старые записи. Работа была знакомая, кропотливая, и к концу дня у меня набралось достаточно вопросов, с которыми стоило ехать к Елисеевым.

В половине шестого я начал собираться. На углу стола лежала московская фотография; Вера стояла рядом с моим стулом, положив ладонь на спинку возле плеча. Я вынул карточку из-под бумаги и убрал в папку, решив наконец заняться рамкой.

По дороге домой выбрал простую деревянную, подходящую по размеру. Дома пришлось повозиться с креплением задней стенки, зато фотография встала ровно. Я поставил ее на стол возле лампы и убрал подальше стопку писем, которая заслоняла Веру.

Лиза заглянула в комнату, спросила, останусь ли ужинать. Я ответил, что иду за Верой, взял шляпу и еще раз проверил часы. До лавки можно было дойти спокойно; у заводских ворот по дороге я только поздоровался со сторожем и пошел дальше.

20–30 июня 1896 года. Петербург. Мастерская Розена, склады Елисеевых, дом Ладогиных.

Мария подцепила ногтем край серебряного лепестка. Створка поддалась, однако весь цветок наклонился вслед за ее рукой, оттянув ткань платья. Невеста придержала украшение и взглянула на Лизу с таким виноватым видом, словно сама что-то испортила.

Сестра придвинулась к ней. С утра, пока мы шли к Розену, она успела рассказать мне и о тонкости работы, и о замочке, который мастер переделывал дважды. Теперь Лиза молча поправила цветок и попросила Марию открыть его еще раз.

Под лепестками находился портрет покойного отца невесты. Пока украшение лежало в футляре, все получалось прекрасно: нажал, отвел створку, посмотрел. На платье приходилось придерживать основание, а затем еще наклонять голову, чтобы разглядеть лицо под бликующим стеклом. Мария пробовала то правой рукой, то левой; от усердия у нее порозовели уши.

— На свадьбе я буду в перчатках, — сказала она наконец. — Давайте я их надену. Может быть, так даже удобнее получится.

Лиза подала ей перчатки, хотя обе уже понимали, что дело в другом. Я стоял у окна, куда сестра положила шляпу и папку, и жалел, что согласился зайти. При мне она еще сильнее старалась придать происходящему вид обычной примерки.

Федосья попросила Марию опустить руки. Присев перед ней, расправила ткань на груди и осторожно прижала пальцем основание цветка. Потом повернулась к Розену.

— Яков Ильич, здесь подложить надо. На образце подкладка плотная была, а эта материя вся собирается.

Розен снял очки и подошел ближе. У него были широкие пальцы с короткими ногтями; мелкие вещи он брал так уверенно, что рядом с ним я особенно остро чувствовал грубость собственных рук. Он подержал цветок на ладони, посмотрел на оборотную сторону и попросил у Лизы рисунок.

Дополнительную опору можно было спрятать под нижним листом. Для этого требовалось расширить его у основания и немного изменить изгиб. Сестра сразу наклонилась над бумагой, прикрыв ладонью ту часть, которую предлагалось переделать.

— Здесь тогда тяжело получится. Посмотрите: я потому и отвела лист в сторону, чтобы он отделялся от стебля.

Розен выслушал ее и положил украшение на рисунок. Серебряный лист в точности повторял карандашный, только на бумаге Лиза могла любоваться им сколько угодно, а Марии предстояло носить цветок на платье.

— Поворот сохраним, — сказал мастер. — Основание расширим вот здесь. Хотите, сперва на примерке посмотрим?

Федосья сложила лоскут и подложила под ткань. Розен придержал цветок так, как его удерживало бы новое крепление. Мария открыла створку, посмотрела на портрет и закрыла ее снова; на этот раз платье почти осталось на месте.