Лиза заметила ее улыбку. Подошла, сама попросила повторить движение и проверила, удобно ли подводить палец к краю лепестка. После этого забрала у меня папку.

— Карандаш дайте, пожалуйста, Яков Ильич. Я сейчас поправлю.

Она устроилась за краем верстака, подвинула коробочку с обрезками серебра и принялась рисовать. По тому, как долго сестра задерживалась над одним изгибом, я видел, чего ей стоила уступка. Но когда Мария спросила, очень ли много придется переделывать, Лиза подняла голову и ответила уже спокойно, что к следующему вечеру все будет готово.

Обратно мы шли медленнее. Сестра то и дело заглядывала в папку, словно надеялась придумать еще один способ сохранить прежний лист. Я предложил купить ей булку у пекаря на углу и получил такой взгляд, что сразу убрал руку от кошелька.

— Ты меня сейчас утешать собираешься? — спросила она. — Лучше скажи, почему никто раньше платья не потребовал.

— Потому что все смотрели на цветок. Я тоже, если тебе от этого легче.

Лиза вздохнула и закрыла папку. У пекарни она все-таки остановилась, но выбрала булку сама.

На следующий день Мария пришла в мастерскую с деньгами и в том самом платье. Теперь она открывала портрет одной рукой, почти сразу находя пальцем край створки. Федосья заставила ее пройтись, сесть, повернуться перед зеркалом; Розен проверил застежку и отступил к верстаку.

Невеста еще раз посмотрела на отца. Я видел в зеркале ее лицо: подбородок чуть поднят, губы сжаты, будто она приготовилась отвечать на трудный вопрос. Потом Мария закрыла цветок и взяла Лизу за руки.

— Вот теперь хорошо. Я ведь все думала, как пойду под венец, а его рядом…

Она осеклась и погладила сестру по пальцам. Лиза, которая вчера приготовила столько объяснений о рисунке, только кивнула. Я занялся ремешком на папке и дал им договорить.

Розен вложил в футляр лист с обозначением мастерской. Ниже стояло имя художницы — Елизаветы Ладогиной. Мария прочла его, уточнила, можно ли показывать рисунок знакомым, и попросила сестру сохранить наброски: после свадьбы она хотела заказать небольшую рамку для одного из них.

Когда за невестой закрылась дверь, Лиза пересчитала свою долю денег. Сложила их в кошелек, защелкнула замок и лишь после этого улыбнулась мне. Я уже приготовился спросить, довольна ли она, но сестра заговорила первой.

— Представляешь, она хочет повесить рисунок. Тот самый, с помарками по краю.

Розен подождал, пока Федосья уберет со стола футляры для примерки, и вынул из ящика письмо. Один торговый дом предлагал Лизе постоянную работу: шесть рисунков в месяц за тридцать рублей. Предполагались броши, застежки, небольшие подвески; перечень вещей присылали бы заранее, чтобы успевать к сезону.

Сестра прочла письмо стоя. На первом листе задержалась возле суммы, на втором — возле условия о заказах для других торговцев. Прочла этот абзац еще раз и поднесла бумагу ближе к окну.

— А если Мария придет за второй вещью? Или Анна Сергеевна попросит рисунок для себя?

— Об этом следует спросить письменно, — ответил Розен. — У них сказано о торговых домах, но ниже — уже о всякой работе сходного рода. Я бы уточнил, прежде чем соглашаться.

Тридцать рублей каждый месяц были для Лизы серьезными деньгами. Она сразу прикинула, сколько сможет отдавать на дом и сколько оставлять на материалы. Потом поглядела на верстак, где еще лежал исправленный рисунок цветка, и спросила Розена, сколько времени ей дадут подумать.

Я едва удержался от совета. Очень хотелось объяснить, что постоянный заработок хорош до тех пор, пока однажды заказчик не начинает распоряжаться всем твоим днем. С моими недавними успехами в денежных делах такое наставление прозвучало бы особенно убедительно.

Розен предложил сначала отправить вопросы. Сестра согласилась, убрала письмо в папку и на обратном пути уже обсуждала, какие заказы хотела бы сохранить за собой. О деньгах она заговорила лишь возле дома, попросив пока оставить заработанное у нее: надо было рассчитаться за несколько мелких покупок для работы.

Двадцать третьего июня я застал Аркадия за завтраком. Он сидел боком к столу, вытянув больную ногу, и пытался намазать масло на ломоть хлеба. Тарелка скользила по скатерти; я придвинул ее к нему, за что удостоился раздраженного взгляда.

С конем он расстался, долги закрыл и теперь старательно изображал человека, у которого наконец появилось время читать газеты. Газеты, правда, чаще лежали возле локтя. Аркадий сердился, когда ему помогали, и еще сильнее, когда после этого начинали осторожничать.

Лиза вошла с листом плотной бумаги. Она села напротив, подождала, пока приятель отложит нож, и повернула к нему рисунок новой рукояти для трости. Верхняя часть была гладкой и широкой; по бокам спускались липовые листья.

Аркадий сперва рассмотрел узор с интересом. Провел пальцем вдоль линии, улыбнулся и спросил, почему у одного листа загнут кончик.

— Ты сам такой выбрал, — ответила Лиза. — На той прогулке. Еще жаловался, что у тебя рука отнимается, пока я рисую.

— Я держал ветку добрых полчаса. Ты за это время могла весь сад перерисовать.

Она рассмеялась и показала, как лист ляжет на бок рукояти. Середину предполагалось оставить гладкой, чтобы серебро не давило на ладонь. Лиза уже поговорила с Розеном; тот был готов сделать сначала пробную форму.

Улыбка у Аркадия пропала. Он посмотрел на трость, прислоненную к стулу, потом снова на рисунок.

— Ты уже решила, что я с ней навсегда? — спросил он. — Можно, по крайней мере, с украшениями повременить.

Лиза замерла с пальцем на листе. Затем принялась объяснять, что нынешняя рукоять узкая, что он сам натирает ладонь и все время перекладывает трость из руки в руку. Чем дольше она говорила, тем отчетливее я видел: Аркадия сейчас раздражает само внимание к тому, как он ходит.

— Лиза, довольно. Я знаю, что мне натирает.

Она убрала руку. Несколько мгновений сестра сидела прямо, глядя на него, потом сложила лист пополам, хотя обычно берегла рисунки от сгибов. Аркадий потянулся за чаем и задел блюдце; я успел придержать чашку, но немного чая все-таки плеснулось на скатерть.

— Я хотела сделать тебе подарок, — сказала Лиза. — Можно было просто отказаться.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Аркадий смотрел на мокрое пятно, затем взял салфетку и начал промокать скатерть. Мне захотелось сказать ему что-нибудь резкое: сестра несколько вечеров возилась с этим рисунком, пока он считал полосы на потолке и бранил извозчиков под окнами.

Я все же спросил, зачем он на нее набросился. Приятель ответил, что благодарственную речь еще успеет выучить, и отодвинул тарелку. На этом я предпочел закончить завтрак: через час меня ждали на складе Елисеевых, а здесь я уже был готов вмешаться с пользой для собственного раздражения.

После моего письма Панов разрешил осмотреть две площадки. К осени предстояло решить, кому поручать обслуживание двигателей, и я ехал с надеждой найти работу, за которую сумею взяться. Имя Бурова в письме отсутствовало, однако о нем я думал всю дорогу.

На первой площадке мотор приводил в движение оборудование мастерской при складе. Возле дверей стояли связки досок; во дворе грузчики перекладывали ящики с подводы на настил. Механик встретил меня в тесной комнате у привода, снял с табурета рабочую куртку и предложил садиться.

Это был сухощавый мужчина с рыжеватыми усами и глубокими морщинами возле глаз. Он говорил мало, зато на каждый вопрос сразу находил, что показать: запись об остановке, снятую деталь, след на шкиве. Я попросил его начать с последнего ремонта.

В шкафу лежали несколько запасных втулок, прокладки, масленка и сверток крепежа. Одну втулку механик отложил сразу: ее привезли вместе с остальными, но к здешнему валу она подходила лишь на вид. Мы сверили размеры; оказалось, после ремонта запас сложили в общий ящик, а человек, который его принимал, с тех пор работал на другом складе.

Я достал книжку. Подписать части и разложить по установкам было делом привычным; подобные промахи мы уже разбирали с Глуховым. Гораздо больше меня заинтересовала запись о простое, продолжавшемся почти половину рабочего дня.