Причиной оказался разошедшийся шов приводного ремня. Сам ремень остался цел, материал для соединения был, инструмент тоже. Я спросил, почему пришлось так долго ждать, и механик впервые отвел глаза от журнала.

— Распоряжения дожидались. Приказчик уехал, послали за ним.

— А сшить вы могли сами? Покажите, как сделали бы.

Он достал обрезок ремня, разложил инструмент и объяснил порядок работы. Я остановил его на одном месте, уточнил, как он проверяет соединение, и получил толковый ответ. Механик умел это делать, причем явно лучше, чем любил рассказывать.

Разговор услышал его помощник — молодой рабочий, который до этого возился у двери с пустой масленкой. Он буркнул, что в прошлый раз за такую прыть едва платы не лишились. Механик резко обернулся к нему, но я попросил договорить.

Выяснилось, что зимой они сами остановили привод и поправили ремень. Приказчик вернулся в разгар работы, увидел разобранное соединение и потребовал объяснить, кто позволил задерживать мастерскую. Ремонт закончили быстро, а выговор механик запомнил надолго.

Я разыскал приказчика в складской конторе. Тот оказался занят накладными, выслушал меня с досадой и сперва уверял, что всякому здесь известно свое дело. Когда я назвал случай с ремнем, он поморщился.

— В прошлый раз они даже человека ко мне не прислали. У меня подводы во дворе, люди ждут, а в мастерской все стоит.

— В этот раз прислали. Пока вас нашли, полдня прошло.

Приказчик отложил перо. Он опасался, что под видом необходимой остановки рабочие станут чинить все подряд в самое неудобное время; механик опасался остаться виноватым за задержку. В результате оба ждали друг от друга такого решения, которое каждый считал обязанностью другого.

Я предложил сперва разобрать с Пановым несколько обычных работ: соединение ремня, замену знакомой части, устранение крепежной мелочи. Для каждой определить, кто вправе остановить привод и кого обязан сразу известить. Приказчик попросил, чтобы это было изложено письменно и доведено до него от управления.

Возвращаясь к механику, я уже злился. Столько разговоров вокруг работы, с которой человек справился бы за час. Потом представил, что именно ему придется отвечать за остановку, пока я уеду искать следующий заказ, и поубавил охоту торопить.

В мастерской мы еще раз проверили запас. Неподходящую втулку я велел пока отложить отдельно, а механику предложил при следующем приезде выполнить несколько работ при мне. Он согласился охотно, но под конец все-таки спросил, будет ли об этом знать приказчик.

Домой я вернулся, когда Лиза уже убирала со стола бумаги. Перед ней лежал начатый ответ торговому дому, рядом — сложенный рисунок рукояти. Сестра заметила, куда я смотрю, и положила сверху письмо.

Я рассказал ей, что утром рассердился на Аркадия. Лиза пожала плечами и продолжила собирать карандаши. Потом один из них выпал у нее из пальцев, и она с досадой отодвинула коробку.

— Я три вечера выбирала, как эти листья расположить. А теперь выходит, будто я только и думаю, на что его удобнее усадить.

Мне вспомнился конюшенный двор и то усердие, с каким приятель после продажи коня расспрашивал меня о заводе. Я рассказал об этом сестре. Она выслушала внимательно, но, когда я заговорил о том, как тяжело ему сейчас принимать помощь, подняла голову.

— Коля, мне тоже было тяжело. Он мог бы хоть раз спросить, зачем я это рисовала.

Я замолчал. Лиза убрала карандаши и ушла к себе, захватив лист; минут через десять я увидел ее у двери Аркадия. Она постучала, дождалась ответа и вошла.

За столом я остался один. Из соседней комнаты доносились голоса, слов я почти не различал и вскоре поднялся к себе. Московскую фотографию пришлось чуть подвинуть, чтобы освободить место для записей со склада; я задержал на ней взгляд, потом все-таки открыл книжку.

Утром Аркадий попросил проводить его к Розену. Он уже оделся и стоял в передней, придерживая шляпу под мышкой. Пока я натягивал перчатки, приятель несколько раз повернул трость в руке.

— Я вчера ей наговорил, — произнес он. — Сперва за столом, потом еще принялся объяснять, отчего мне позволено так разговаривать.

Я посмотрел на него. Аркадий с досадой дернул край перчатки и продолжил уже тише:

— Она со мной теперь все осторожно. Сюда сядь, сюда руку положи. Я ей что-нибудь рассказываю, а она смотрит, удобно ли мне сидеть. И тут еще эта рукоять.

— Ты ей это сказал? Вчера хотя бы объяснил?

— Сказал. А она спросила, почему за мою ногу отвечать должна.

Он помолчал, слушая, как во дворе разворачивают коляску. Потом добавил, что Лиза помнит их прогулку совсем иначе, чем он предполагал. Оказалось, ветку она сохранила до вечера, а первый набросок листьев сделала тогда же.

— Я даже рисунка толком не рассмотрел, — признался Аркадий. — Сегодня попросил показать. Она дала, только сама ушла.

У Розена приятель сразу спросил цену. Мастер предложил деревянную рукоять с небольшим серебряным узором по бокам: такую удобнее держать, а форму можно сначала проверить на простой заготовке. Аркадий внимательно выслушал, уточнил срок и отсчитал задаток.

Розен принимал заказ так же обстоятельно, как любой другой. Попросил Аркадия показать ладонь, посмотрел, где натерто, дал подержать две разные заготовки. Приятель быстро перестал хмуриться и принялся спорить о толщине рукояти, будто отстаивал условия выгодной покупки.

Лизе я сообщил, когда состоится примерка. Она спросила, сам ли Аркадий решил заказать вещь, и после моего ответа некоторое время сидела молча. Затем достала рисунок и осторожно разгладила сгиб ребром ладони.

Двадцать пятого июня мы втроем встретились у Розена. На верстаке лежала грубо обточенная деревянная рукоять с карандашными отметками. Серебряные листья мастер собирался делать после того, как Аркадий выберет удобную форму.

Лиза стояла рядом, держа папку перед собой. Когда приятель взял заготовку, она сперва спросила, как ложится ладонь, и лишь потом приблизилась к верстаку. Аркадий показал место возле основания большого пальца, где хотелось снять еще немного дерева.

Розен сделал отметку и подал ему другую заготовку для сравнения. Сестра наклонилась над рисунком, прикидывая, куда теперь придется сдвинуть узор. Аркадий смотрел на нее, а затем вдруг сказал, что помнит ту прогулку.

— Я тогда ветку держал высоко, чтобы ты подольше рисовала. Ты все собиралась домой.

Лиза подняла глаза. На лице у нее мелькнуло прежнее оживление, но ответила она сдержанно:

— А жаловался зачем? Я ведь действительно торопилась из-за тебя.

— Хотел, чтобы пожалела. В тот раз это было гораздо приятнее.

Розен кашлянул и потянулся за инструментом. Я тоже нашел себе занятие: проверил часы и объявил, что пора на второй склад. Пока надевал шляпу, сестра уже объясняла Аркадию, почему один лист следует оставить чуть отогнутым; он слушал и держал заготовку так, как она попросила.

На второй площадке меня ждал другой порядок. Здесь заведующий сразу сказал, что человек при двигателе вправе остановить его, если заметит неисправность. Более того, после прежней поломки ему это велели особенно строго.

Сам смотритель был молод, с крупными руками и пушком на верхней губе. Он гордился тем, что ему доверили машину, и встретил меня возле привода, предварительно вытерев рукавом масляные пальцы. На вопрос, кто его учил, назвал мастера, приезжавшего при установке.

Мастер показал пуск, смазку и обычный уход. Несколько дней смотритель работал при нем, затем остался один. Впоследствии за помощью посылали, когда установка уже стояла.

Я попросил рассказать о последней остановке. Парень объяснил, что тогда нагрелся подшипник промежуточного вала. Он добавил масла, подождал, снова пустил привод и лишь после повторного нагрева отправил за мастером.

— А почему решили, что масла мало? — спросил я. — Вы перед этим смазывали?

Смотритель кивнул и показал масленку. Потом начал объяснять, что нагрев, по его разумению, всегда бывает от сухого трения. Я попросил дать машине поработать под обычной нагрузкой и отошел в сторону, прислушиваясь.