Я сначала слушал рассеянно, затем засмеялся. Вера повторила жест и тоже не выдержала. Я обнял ее за плечи, она повернулась ко мне и поцеловала.

Перед дорогой мы еще раз сверили московские планы. Вера и Елизавета возвращались семнадцатого мая. Обеих ждали дела; переносить отъезд они не собирались.

Аркадий назвал тех, кто уже согласился прийти на домашнюю встречу вместо поездки на Ходынку. Нескольких знакомых нужно было застать в Москве. Я попросил не откладывать этот разговор до самого гулянья.

— Поговорю, как приедем, — обещал он.

Восемнадцатое мая оставалось у меня в памяти рядом с точным сроком долга Бурову. До одного дня было восемь суток, до другого — больше месяца. По крайней мере, место встречи, комнаты и отъезд женщин мы уже определили.

Перед самым отъездом я зашел в сарай.

Шатов убрал инструмент и приготовил накладную на утро. Машина стояла у окна, на площадке лежали сложенные веревки. Антон Лукич показал, где положил дорожные принадлежности, и напомнил о подаче к половине десятого.

Я подтвердил время и попросил прислать в Москву расчет первой недели. Потом мы вышли, я запер сарай и передал ему ключ.

На завтра у нас оставался один оплаченный рейс. Шатов убрал ключ в карман рабочей куртки и отправился домой. Я пошел за дорожными вещами.

Москва, 14–15 мая 1896 г.

Утром четырнадцатого мая Аркадий постучал к нам и объявил, что Москва ждать не будет.

Я уже одевался. В коридоре просили горячей воды, с лестницы доносился голос хозяйки, а за стеной Елизавета уговаривала Веру не торопиться: оставалось поправить одну складку. Дом проснулся раньше обычного.

Фёдор, девятнадцатилетний помощник хозяйки, протиснулся мимо меня с кувшином. Долговязый парень, коротко остриженный, с обветренными руками, он за несколько дней успел запомнить наши привычки и теперь знал, кому вода нужна немедленно, а кто потерпит.

Комнаты Аркадий нашёл небольшие и дорогие. Женщин поселили отдельно, нас с ним — через коридор. Зато вещи можно было оставить без тревоги, хозяйка знала нужные адреса, а по вечерам нас ждал ужин.

При въезде Вера похвалила Ракитина за хлопоты. Он выслушал её с удовольствием и попросил Елизавету обратить особое внимание на зеркало.

Сестра посмотрела на своё усталое лицо и ответила, что за такое зеркало лучше благодарить после сна. Аркадий пообещал утром другое освещение, подхватил футляр с украшением и унёс его в комнату.

Теперь Елизавета стояла перед тем же стеклом, поправляя воротник. Ракитин остановился на пороге.

— Сегодня годится?

Она взглянула на него через отражение.

— Сегодня я могу признать ваши заслуги.

Он поклонился и получил от Веры шляпу: пора было выходить.

В Кремле готовились к коронации Николая II и Александры Фёдоровны. Аркадий устроил нам место возле знакомой лавки неподалёку от Моховой. С широкого крыльца можно было смотреть поверх ближайших голов, а через двор — выйти в переулок. Этот путь мы проверили заранее.

По дороге пришлось несколько раз останавливаться. Люди шли к праздничным улицам, извозчики искали свободный проезд, у ворот спорили с теми, кто пытался сократить дорогу через двор. Над фасадами висели флаги, вокруг окон и вывесок укрепили зелень. Продавцы с лотками выбирали места, где толпа задерживалась надолго.

Возле нас извозчик проехал саженей пять и снова натянул вожжи. Лошадь остановилась, дожидаясь просвета. Через минуту всё повторилось.

Я невольно вспомнил записи Шатова. На свободной дороге мы выигрывали время, затем стояли у ворот. Двигатель приходилось то глушить, то держать на малом ходу, а потом вновь трогаться с грузом.

Дорожное охлаждение мы довели. Оно выдержало как раз те остановки, ради которых я за него взялся. Для следующей машины хотелось иначе устроить питание двигателя: добиться устойчивой работы на малом ходу и более плавного перехода к нагрузке.

Перед глазами я уже видел впускной проход и заслонку. При небольшом её открытии можно было подавать горючую смесь через отдельный малый канал с регулировочным винтом, а основную подачу настраивать для работы под грузом. Тогда доводка одного режима меньше мешала бы другому. Но прежде нужно было сравнить расход и поведение двигателя на нескольких положениях управления.

На нашем заводе можно было изготовить сменные вставки с разными отверстиями. Не сверлить каждый раз новый корпус, а менять одну небольшую деталь и повторять одинаковую пробу. Измерять расход за определённое время, следить, как мотор принимает нагрузку после медленной работы. Если удастся уменьшить расход и облегчить управление, Шатову будет проще ездить по таким улицам.

Это ещё ничего не меняло в проигранном заказе. Два отправления за день не превращались в шесть от удачной настройки. Однако к следующему мотору я уже знал, с какого узла подступиться.

На крыльце лавки я достал книжку и сделал запись. Вера тем временем рассматривала платье дамы, остановившейся у стены.

— Знакомая? — спросил я, убирая карандаш.

— Ткань знакомая. Мне такую предлагали в другой расцветке.

Дама повернулась, и Вера успела разглядеть отделку. Затем я помог ей подняться на ступень, откуда было лучше видно улицу, и о ткани она больше не вспоминала.

Елизавета устроилась у перил рядом с Аркадием. Сестра показывала ему то яркий пояс в толпе, то мальчишку, который настойчиво искал, куда взобраться. Ракитина особенно занимал господин с тростью. Тот держался с таким достоинством, будто наблюдал за праздником из собственного кабинета.

— Коренной москвич, — негромко сообщил Аркадий. — На этом месте стоит со времён предыдущей коронации. Проезжих терпеть не может.

Господин обернулся к нам.

— Простите, как теперь пройти к Тверской? Мы, кажется, совсем не туда вышли.

Ракитин учтиво объяснил дорогу. Елизавета отвернулась и принялась поправлять ленту на шляпке.

Колокольный звон перекрыл разговоры. Люди поворачивались к Кремлю, снимали головные уборы, приподнимались на носках. Где-то закричали «ура», и вскоре кричали уже возле нашего крыльца. Вера опёрлась на мою руку, пытаясь разглядеть, что происходит дальше.

В газетах я читал о приготовлениях, порядке церемоний и прибывающих гостях. Здесь запоминалось другое: лицо старика со снятой шапкой, ребёнок на плечах отца, нарядные женщины, которым не давали пройти, возчик, безнадёжно застрявший среди пеших. Почти каждый старался увидеть больше, чем позволял рост.

Я тоже вытягивал шею, пока не заметил, что пространство перед крыльцом заполнили окончательно. Новые люди подходили со стороны переулка и пытались протиснуться вперёд. Аркадий встретился со мной взглядом.

Мы поблагодарили хозяина лавки и ушли через двор.

На свободной улице Вера сняла перчатку и вытерла ладонь платком. Елизавета выдохнула, оглянулась на оставшуюся позади толпу и согласилась, что теперь неплохо бы посидеть.

Нашли заведение со столиками у окна. Пока принесли чай, сестра набросала господина с тростью. Аркадий потребовал оставить на рисунке достаточно места для указателя дороги, чтобы зритель понимал обстоятельства.

Я вновь раскрыл книжку. К записи о питании двигателя добавил несколько строк о пробах. Вера заглянула на страницу.

— Опять машина?

— Следующая.

Она прочитала первые слова, затем подвинула ко мне чашку, освободив место для локтя.

Я закончил рисунок и убрал книжку. Остаток дня мы гуляли, выбирая улицы посвободнее. К украшению Елизавета не возвращалась: передачу назначили на завтра. Домой пришли уставшие, с покупками, газетой и общим убеждением, что утром надо выходить ещё раньше.

За ужином Фёдор расспрашивал нас о городе. Слушал возле двери, пока хозяйка не напомнила, что поднос всё ещё у него в руках. Парень спохватился и принялся убирать посуду.

Он ждал двоюродного брата из другого города и собирался показать ему праздничную Москву. Куда именно пойдут, Фёдор ещё не знал: родственник обещал выяснить всё у знакомых.