Наутро Вера поторопила нас к фотографу. О времени она договорилась заранее, и менять его из-за Аркадия, который никак не мог выбрать галстук, не собиралась.

Ателье помещалось наверху. Мы поднялись по лестнице, миновали витрину с портретами и вошли в комнату под стеклянной крышей. Свет смягчали полотнищами. У стены стояли кресла, столик и нарисованные декорации.

Фотограф, сухощавый человек с внимательными глазами, быстро оглядел компанию и начал расставлять нас перед аппаратом. Женщин посадил, нам с Аркадием указал места позади. Поправил складку платья, немного повернул кресло и попросил Ракитина не придавать лицу особенного выражения.

Аркадий подчинился с такой старательностью, что Елизавета рассмеялась. Фотограф подождал, пока она успокоится, и повторил просьбу о неподвижности уже для всех.

Общий портрет наконец сняли. Пока Аркадий обсуждал, когда будут готовы карточки, Вера подошла ко мне.

— Теперь наша очередь.

Меня посадили на стул. Она встала рядом, положив ладонь на спинку возле моего плеча. Фотограф предложил немного изменить положение. Вера повернулась к свету, но дальше отходить не стала.

Несколько мгновений мы молча смотрели в указанную точку. Я чувствовал, как она слегка касается плеча, и старался не повернуть к ней голову.

После съёмки заказал второй отпечаток нашего портрета. Карточки договорились прислать в Петербург, и я оставил адрес.

Елизавета с Аркадием ждали снаружи. Сестра собиралась купить ленту, а приятель уже нашёл неподалёку подходящую лавку. Мы условились встретиться через полчаса.

У витрины они задержались. Елизавета что-то объясняла, показывая через стекло, Аркадий внимательно слушал. Вера взяла меня под руку и повела в другую сторону. До визита оставалось время.

Заказчицу звали Варвара Павловна. Она приходилась родственницей Анне Сергеевне Корсаковой, нашей петербургской знакомой, через которую и узнала о рисунках Елизаветы. Вера помогала с перепиской. Изображение, цвет и устройство памятного медальона согласовали ещё до поездки.

Варвара Павловна приняла нас в гостиной. Полная, с гладко убранными тёмными волосами и быстрым взглядом, она сначала расспросила Веру о Корсаковой, затем предложила Елизавете подойти к окну.

Футляр поставили на стол.

Медальон предназначался в подарок мужу. Снаружи — неподвижный эмалевый цветок, внутри — портрет жены. Елизавета придумала рисунок украшения и подготовила изображение. Миниатюру исполнил мастер, с которым работал Розен; ювелир изготовил оправу и внутреннюю часть. Федосья отделала футляр.

Варвара Павловна долго рассматривала эмаль, поворачивала цветок к свету. Сестра показала, как открыть медальон.

Заказчица приблизила портрет, затем отодвинула его.

— Очень похоже. Но нельзя ли придать лицу больше торжественности?

Елизавета попросила пояснить.

Женщина посмотрела на нас и добавила тише:

— И немного убавить лет.

Сестра положила рядом с футляром согласованный рисунок.

— Мы сохранили то выражение, которое вы выбрали. Если сделать лицо строже, улыбка получится другой. Вот здесь придётся изменить рот, здесь — взгляд.

Она показывала спокойно, не торопясь соглашаться. Готовую миниатюру нужно было бы заказывать заново. Прежде чем обсуждать переделку, Елизавета предложила решить, какое именно выражение хочет видеть заказчица.

Варвара Павловна склонилась над рисунком.

В этот момент вернулся её муж.

Он вошёл раньше, чем его ждали, и остановился возле стола. Высокий, с начинавшими седеть висками, хозяин дома сразу заметил футляр. Жена попыталась прикрыть его ладонью, но было поздно.

— Это мне?

Она призналась, что готовила подарок.

Хозяин взял медальон, рассмотрел цветок, затем заглянул внутрь. Несколько секунд смотрел на портрет и вдруг улыбнулся.

— Здесь вы уже знаете, где я приврал.

— Я обычно знаю гораздо раньше.

Оба рассмеялись.

Он ещё раз поднёс миниатюру к свету и спросил Елизавету, как удалось сохранить именно это выражение. Сестра указала на рисунок.

— Один уголок рта чуть выше другого. Если их выровнять, получится более строго, но вы уже не увидите этой улыбки.

Варвара Павловна посмотрела в небольшое зеркало на столике и попыталась повторить выражение. Муж наблюдал за ней с явным удовольствием.

— Оставьте, пожалуйста, как есть, — попросил он сестру.

Заказчица взяла медальон обратно, снова взглянула на портрет и согласилась ничего не менять.

Елизавета поправила подкладку футляра. Я заметил, что движения у неё стали свободнее.

Окончательный расчёт произвели до прихода гостей. Варвара Павловна проверила бумаги, передала деньги и попросила оставить адрес. Затем она представила сестру родственникам, собравшимся к ужину, и назвала автором рисунка.

Муж охотно показывал подарок. Открывал медальон, поворачивал к свету, давал рассмотреть портрет. Одна из дам поинтересовалась, можно ли заказать похожую вещь для дочери. Елизавета уточнила, какое изображение хотят поместить внутрь, и только потом заговорила о возможной работе.

Аркадий держался неподалёку.

Перед ужином мы ненадолго вышли в прихожую. Елизавета задержалась возле него и крепко сжала его руку.

— Поздравляю, Лиза, — сказал он.

Она кивнула, улыбаясь, и ещё несколько мгновений не отпускала его пальцев. Я прошёл дальше, к окну.

За столом хозяин спросил о нашем грузовом экипаже. Корсакова успела рассказать ему, что я собираю машину и собираюсь возить на ней товары.

Я сообщил о первых оплаченных поездках, о Шатове, который теперь ездил без меня, и о проигранном постоянном маршруте.

— Повозка оказалась выгоднее? — уточнил хозяин.

— При двух отправлениях в день — да. Отдельные заказы мы сохранили.

Он кивнул и спросил о предельном грузе. Разговор занял недолго. Затем гости заговорили о Нижегородской выставке, а Елизавету снова попросили показать застёжку медальона.

Я слушал сестру. Дома она не раз сомневалась в рисунке, переделывала мелочи, выясняла у Розена, что удастся исполнить. Здесь её работа лежала на столе, заказчица была довольна, деньги получены. Можно было обсуждать следующую вещь.

По дороге обратно Елизавета прижимала пустой футляр к себе. Аркадий предлагал понести, но она отказывалась. Вера расспрашивала о новых обращениях, и сестра подробно пересказывала разговор с дамой, которая собиралась заказать подарок дочери.

Дома нас встретил Фёдор. Он помог внести вещи и сообщил, что брат наконец приехал. Они уже успели поговорить о Ходынском поле.

Я снял пальто и попросил его задержаться.

На гулянье собирались восемнадцатого. Брат хотел прийти к раздаче подарков пораньше. Насколько рано, Фёдор толком не знал: кто-то советовал выходить ночью, другие уверяли, что хватит утра.

Я спросил, где они будут встречаться со знакомыми.

Место ещё не выбрали. Фёдор обещал идти вместе с братом, потому что тот плохо знал Москву.

— Позови его сюда, когда вернётся, — попросил я. — Я хочу поговорить с вами обоими.

Брат пришёл позднее. Его звали Иван. Коренастый, немного старше Фёдора, в тесноватом пиджаке и хорошо вычищенных сапогах, он держал фуражку на коленях и сперва отвечал с осторожностью.

Я расспросил его о планах, затем объяснил, чего опасаюсь. К раздаче соберётся много народу. Те, кто окажется сзади, не увидят, что происходит впереди. Если начнут напирать, выбраться будет трудно даже человеку, который вовсе не собирался лезть в середину.

Фёдор слушал внимательно. Иван согласился, что толкаться незачем, но всё ещё надеялся прийти раньше остальных.

— Именно так подумают многие, — сказал я.

Он помолчал, потом начал перечислять людей, с которыми рассчитывал увидеться. Приехали земляки, один знакомый обещал показать место для представления, несколько семей собирались вместе. Дома ждали, что он привезёт памятный подарок и расскажет о празднике.

Я предложил провести ночь семнадцатого здесь, а восемнадцатого собраться за завтраком.