Она спросила, хватило ли полученного на расчет с работниками. Я рассказал, что деньги Лаптеву передал, жалованье отложено, на вечерний монтаж тоже оставили. И металл для первых деталей экипажа уже заказан. Про разговор с Корнеевым за столом не хотелось говорить.

Вера пододвинула мне блюдце. Я переложил на него блин и спросил:

— Ну что, стоило приходить? Вы ведь хотели послушать, как я перед людьми говорю.

— Вы почти все время молчали. Я уж боялась, сами пойдете за тем человеком все там крутить-вертеть.

— Чуть не пошел, да.

— Видела. В следующий раз поведу вас в театр. Хочу на «Женитьбу Бальзаминова». Узнаю, когда дают.

— Пойдемте.

— Тогда я выберу день и сообщу.

Аркадий, услышав название, принялся вспоминать, кто играл Бальзаминова, но Лиза спросила, где он нашел зеркало для ее комнаты, и они заговорили между собой. Вера наклонилась ко мне:

— А на своем экипаже куда поедете? Кроме склада. Вы все про груз.

— Сперва его отвезу. А потом выберем вместе. Куда вам хочется?

— Подумаю. Только место рядом с вами оставьте.

Я кивнул. Аркадий, как оказалось, слышал и это.

— Постойте, а остальные куда? Я тоже покататься рассчитывал.

Лиза отыскала среди рисунков лист с пробными линиями и перевернула. Набросала колеса, над ними сиденье. Аркадий попросил пошире: иначе он будет мешать Вере локтем. Сестра дорисовала скамью почти до края бумаги и протянула мне.

— Вот. Чтобы все поместились.

Скамья далеко выдавалась назад, за колеса. Я представил, как Аркадий усядется на самый конец и передок приподнимется вместе с нашими ногами, и рассмеялся. Лиза потянулась отнять рисунок, но я сложил лист.

— Оставь. Когда начнут проситься в пассажиры, буду показывать.

После обеда еще сидели за чаем, когда принесли письмо. Посыльный ждал ответа, и я вышел в переднюю. На бланке стояли адрес завода — Большая Спасская, 28 — и вчерашнее число. Внизу была подпись: Е. А. Яковлев.

Я перечитал ее. Не может быть. Евгений Александрович. Тот самый, который вместе с Фрезе построит автомобиль для нижегородской выставки 1896 года. Я знал эту машину, рассматривал ее устройство, а теперь стоял с письмом от одного из ее создателей. До выставки оставалось больше года.

Яковлев напоминал о работе, которую заказывал нашему заводу еще при отце, и спрашивал, возьмемся ли мы за новое приспособление для соосной обработки и за контрольные калибры. Предлагал приехать, посмотреть чертеж, после чего назвать цену и срок.

Нужно было изготовить крепление, позволяющее обработать отверстия под один вал точно на общей оси, и мерки для проверки размеров. Я перечитал начало письма, потом снова подпись. Заказ как заказ: цена, срок, чертежи. Только подпись Яковлева была настоящей, чернила чуть расплылись на последней букве.

Посыльный переступил у двери, держа шапку обеими руками.

— Передайте Евгению Александровичу: благодарю, утром пришлю ответ, когда смогу подъехать.

Проводив его, я еще немного постоял в передней. Хотелось сейчас же взять рисунок экипажа и ехать на Большую Спасскую. Увидеть двигатель Яковлева, расспросить о его работе, понять, далеко ли он продвинулся. В комнате Аркадий что-то рассказывал, звякнула чашка. Я убрал письмо и вернулся к столу.

У порога столовой я остановился и опять достал письмо. Яковлев, значит, еще работал здесь, в нескольких верстах от нас, и до него можно было доехать на извозчике. Завтра же выясню, когда он принимает. Письмо я убрал только после второго Лизиного оклика.

— Еще работу предлагают, — ответил на вопрос Лизы. — Надо съездить, посмотреть.

Корнеев пришел под вечер, когда Аркадий помогал сестре убрать рисунки. Поздоровался, от чая отказался: на складе скоро заканчивали смену, ему надо было поспеть к перестановке двигателя. Я проводил мастера к столу, на котором оставил расчеты, и достал его очередь заказов.

— На девять все в силе, — сказал он. — Сначала к вам приду.

Я поднял голову. Корнеев принял бумаги, но прятать не стал.

— Буров сегодня звал поговорить. Хочет отдельную ремонтную мастерскую устроить. Предлагает участие. Работы с тех складов, где уже служат его люди.

— Какое участие?

— Пока не знаю. Ему мастер нужен, чтобы все вести. Завтра скажет условия.

Из соседней комнаты донесся голос Аркадия, Лиза ответила и засмеялась. Я придвинул счет опытных расходов, освободил перед собой место.

— Уже решились?

— Решил выслушать. После нашего разговора поеду. А нынешнюю установку сегодня закончим, тут не беспокойтесь.

Я достал письмо Яковлева и положил рядом с очередью. Корнеев заметил подпись, попросил прочесть. Пробежал начало, задержался на перечне работ.

— Сначала чертеж посмотрим, — сказал я. — Цену и срок я не обещал.

Мастер кивнул, но письма не отдал. Еще раз взглянул на расчет, где я исправил свободные часы токаря, и положил оба листа рядом.

— А если возьмемся, кто за эту работу отвечать будет, Николай? — Корнеев придержал письмо ладонью. — И последнее слово у кого останется?

Да, вопросец, однако.

Петербург. Февраль 1895 года.

К девяти утра окно конторы затянуло инеем. Сквозь оставшийся посередине просвет виднелись ворота и спина дворника: тот скалывал натоптанный за вчерашний день лед. В мастерской уже работали. Когда открывалась дверь, до нас доносились перестук привода и протяжный скрежет резца.

Лаптев придвинул к Корнееву счетную книгу.

— Здесь, после всех расходов, осталось двадцать восемь рублей. При предложенных условиях вам причиталось бы два восемьдесят. Пятнадцать рублей за заведование идут отдельно, ежемесячно, сверх прежнего жалованья.

Я предложил мастеру десятую часть чистой прибыли от обычных заказов. Теперь мы проверяли на законченных починках, сколько он получил бы за свою работу. Получалось неплохо — пока я не отвел часть времени на будущий экипаж. Пришлось вычеркнуть два возможных заказа, и заработок заметно убавился.

Корнеев потер переносицу, снова надел очки.

— Так лучше, да. Считать надо и такую неделю. А то на бумаге у нас и починки сданы, и машина строится, и токарь в двух местах поспевает.

— Поэтому часы на опыты будем записывать. Жалованье за них пойдет в мои опытные расходы. Из вашей доли вычитать его нельзя.

Лаптев подтвердил, что так и заведет учет. Мастер еще раз проверил суммы; мои округления в большую сторону ему не понравились, и две строки пришлось переписать.

— Цифирь я понял, — сказал он наконец. — Дайте мне все это с собой. Дома спокойно посмотрю, без вашего стука.

Он кивнул на стену: за ней как раз принялись что-то править молотком.

Я отдал выписку. Корнеев вложил ее в сложенный лист со своими условиями. Последнюю строку — о том, что людей, станки и деньги на опыты можно отпускать лишь с общего согласия, — он оставил без изменений.

В тот же день я отправил ответ Яковлеву. Поблагодарил за приглашение и написал, что приеду с главным мастером: посмотрим работу, после чего сможем назвать цену и срок. Встречу нам назначили на двадцатое февраля.

А вечером девятого меня ждали в театре.

Вера передала через Аркадия записку: сегодня давали «Женитьбу Бальзаминова». Внизу, под часом начала, она приписала: «Приезжайте заранее. Хочется еще и поговорить».

Я убрал записку в карман.

Перед уходом заглянул к Глухову. Тот выслушал меня, не выпуская из рук детали, и указал на соседний верстак.

— Там все приготовлено. Павел Фомич объяснил, что закончить сегодня. Если не примут с первого раза, переделаем, а вас все равно уж не догонишь.

— Постараюсь уехать достаточно далеко.

Токарь усмехнулся и вернулся к станку. Я еще постоял у дверей, прикидывая, не забыл ли чего-нибудь, потом одернул сюртук и отправился одеваться.

Извозчик довез до Невского. Перед нами тянулась вереница саней; лошади переступали по сбитому снегу, поворачивая головы от близких фонарей. Возле перехода мальчишка с газетами под мышкой выкрикивал «Петербургский листок». Одну руку он прятал за пазуху, другой ловко выдергивал номера из пачки и подавал прямо в проезжавшие сани.