Я купил номер и раскрыл на сгибе. Из Китая сообщали о сдаче Вэйхайвэя. Японцы получили еще одну морскую крепость и оставшиеся там китайские корабли. В январе я водил пальцем по карте, разыскивая Порт-Артур; теперь вторая база того же флота тоже была потеряна. Я сложил газету, чтобы не порвать на ветру. Девять лет до нашей войны уже не казались долгим сроком.

В конторе у меня лежала целая пачка газет с загнутыми углами. Кроме военных известий, выписывал объявления о машинах и сведения о железнодорожном строительстве. Сибирскую дорогу еще тянули через страну; Витте, нынешний министр финансов, связывал с ней большие торговые расчеты. Для газет это были тысячи верст и казенные расходы. Я же разглядывал перечни оборудования и думал о мастерских, которые станут ремонтировать насосы, приводы, вагонные детали. Лаптев, застав меня за выписками, первым делом спросил, кто будет платить за доставку нашего мотора так далеко. Пришлось отложить соблазнительные цифры и вернуться к петербургским адресам.

Шла Масленица. Уличный торговец, укрывшись от ветра возле ворот, отпускал горячее питье; над его посудой клубился пар. Кто-то громко окликнул знакомых, за нашими санями зазвенели бубенцы. Извозчик недовольно повернулся, однако посторонился.

Я узнал Александринский театр, когда мы выехали к площади. Знакомая колоннада, колесница над фасадом, темная фигура Екатерины за оградой сада. Здесь я уже не старался угадать, какое здание потом снесут и что появится на его месте. Просто смотрел на знакомый угол Петербурга, к которому со всех сторон съезжались кареты и сани.

Возле подъезда пришлось подождать. Лакей помогал даме выбраться из закрытой кареты; она придерживала меховую накидку, пока второй слуга укладывал под ноги ступеньку. Извозчик покосился на меня, явно собираясь объяснить, что долго стоять здесь ему не позволят.

Я расплатился и пошел пешком.

Под колесами и полозьями снег потемнел, у самого входа его посыпали песком. Швейцар распахнул дверь, пропуская сразу нескольких посетителей. В лицо пахнуло духами. За спиной еще окликали кучера, а впереди, в освещенном вестибюле, уже шуршали юбки, звякали шпоры и говорили вполголоса.

Сдав пальто, я провел ладонью по волосам. В высоком зеркале мелькнул молодой человек в темном сюртуке — до нелепости сосредоточенный. Будто приехал не на комедию, а принимать сложный заказ.

Я усмехнулся отражению и пошел наверх.

На лестнице пришлось пропустить двух дам. Одна придерживала подол, другая, не оборачиваясь, продолжала рассказ о каком-то визите. По стене скользили их тени; за раскрытыми дверями фойе отражались в зеркалах огни, позолота и движущаяся толпа.

— Николай!

Вера Соколова первой меня заметила. Она стояла возле окна, разговаривая со знакомой, и, увидев меня, чуть отступила, освобождая место рядом. По ее виду ясно, что ждали здесь именно меня.

Я подошел, поклонился ее собеседнице.

Сегодня Вера была в вишневом платье; при свете ламп ткань мягко поблескивала. У горла белела узкая полоска кружева. Каштановые волосы она подняла выше обычного, придержала бархатной лентой, но возле виска уже выбилась прядь. Когда Вера повернулась ко мне, из-под нее выглянула маленькая серьга. Я настолько привык к темному платью за прилавком, что невольно задержался, разглядывая ее.

— Как хорошо, что вы успели. Аркадий пугал меня вашими утренними расчетами. Сказал, там у вас конец света без счетной книги не наступит.

— До конца света не досидел. Остальное оставил Павлу Фомичу.

Вера довольно улыбнулась и представила меня знакомой. Та вскоре ушла к мужу, а мы остались у окна.

Вера поправила край моей перчатки, оказавшийся под ее локтем, и спросила, читал ли я пьесу. Мы остались стоять у окна, пропуская прогуливавшиеся пары. Она рассказала, почему выбрала эту комедию, и попросила после спектакля не торопиться на завод. Я пообещал, что нынешним вечером никто меня там не ждет.

Аркадий появился почти перед звонком.

— Все здесь! — обрадовался он. — Кроме меня, как я понимаю.

— Вы это довольно верно заметили, — сказала Вера.

Он принял упрек с поклоном, затем спросил про Лизу. Я напомнил: завтра сестре нужно отнести заказчице рисунок, а сегодня к ней обещал заглянуть Розен.

— Знаю, знаю. Думал, вдруг управилась.

Он сказал это достаточно небрежно, но к дверям нет-нет да и приглядывался.

В зал мы вошли вместе с последними гулявшими. После фойе он показался огромным. Один над другим поднимались ярусы лож, по пунцовому бархату тянулась золоченая резьба. Внизу, между рядами кресел, еще пробирались запоздавшие зрители. Кто-то искал знакомых через бинокль; в одной из лож дама поправляла прическу, пользуясь маленьким зеркальцем.

Я уступил Вере место и сел рядом.

До сих пор театр для меня был прежде всего знакомым фасадом. Я разглядывал зал снизу вверх, стараясь не слишком задирать голову. Над балконом виднелись лица, плечи людей тесно придвинуты друг к другу; ближе к сцене публика рассаживалась неторопливо, с поклонами и короткими разговорами через проход.

Свет убавили. Последние реплики в зале стихли, занавес пошел вверх.

Бальзаминова я помнил в исполнении Вицина и первые минуты невольно ждал знакомого голоса. Здешний актер был совсем другим: он так старательно приосанивался и придавал лицу достоинство, что стоило кому-нибудь обратиться к нему неожиданно — вся важность пропадала. Вера засмеялась, прикрыв рот программкой, и я поймал себя на том, что смотрю уже на нее.

Она заметила это и легонько толкнула меня локтем: дескать, смотрите туда, самое смешное пропустите.

К середине действия я перестал сравнивать. Актеры говорили свободно, слышно было даже негромкую реплику; смех то пробегал по отдельным рядам, то разом подхватывался всем залом. Впереди сидел седой господин с суровым затылком. Он долго сохранял неподвижность, а потом вдруг так затрясся от беззвучного хохота, что жена озабоченно наклонилась к нему.

В антракте я высказал Вере сомнение: одна из актрис уж слишком переигрывала.

— Ничуть, — возразила она. — Вы бы послушали, как у меня порой выбирают ленту. Точ-в-точь как та актриса.

Аркадий тут же попросил позвать его на следующий такой спектакль в магазине.

— Вам только повод дай, — заметила Вера и взяла меня под руку. — Пойдемте немного пройдемся, пока он не взялся за дело.

Я шел рядом, слушал ее и с удовольствием замечал, что никакого особенного разговора от меня не требуется. Можно было смеяться, возражать, рассматривать людей — и почти не думать ни о чем.

После спектакля у гардероба стало тесно. Аркадий отправился разыскивать знакомого, с которым условился ужинать, а мы остались чуть в стороне от толпы.

Вера вдруг отвела подбородок, приподняла брови и произнесла той самой интонацией «той актрисы», о которой мы спорили:

— Любезный, мою соболью шубу. И поторопитесь, я совершенно иззябла.

Я почтительно наклонил голову.

— Сударыня, без номерка никак не могу.

— Еще чего! Я должна помнить ваши номера? Принесите все шубы, я укажу.

Тут я не выдержал. Вера, довольная успехом, потребовала не дышать на мех и осведомилась, отчего до сих пор не поданы ее лошади. Проходивший мимо господин обернулся; она немедленно сделала серьезное лицо и только потом, наклонившись ко мне, призналась:

— А собольей шубы у меня отродясь не было.

Я еще смеялся, когда она заметила загнувшийся край моего воротника.

— Постойте. Вы так всю дорогу просидели?

Она придержала сорочку и осторожно расправила жесткий краешек под сюртуком. Пальцы коснулись шеи. Я чувствовал прохладное прикосновение, видел у самого лица ее склоненную голову и внезапно перестал слышать разговоры вокруг.

Воротник уже лежал ровно, а Вера все еще не отнимала руки.

Я поднял ладонь, собираясь накрыть ее пальцы. Она взглянула на меня.

— Так удобнее? — спросила тихо.

Аркадий вернулся с номерками в руке.

— Нас ждут. Зотов уже велел…