— Договариваться нужно с Петром Андреевичем. Сегодня он приехал по приглашению Анны Сергеевны.

Торговец повторил имя, чтобы запомнить, и сел рядом с Корнеевым.

Я проводил их взглядом. Корнеев сел, Буров наклонился к нему и что-то спросил. Я отвернулся к столу, собрал бумаги, которые уже второй раз раскладывал без всякой надобности, и подозвал Мишу помочь с пустым ящиком. Досада не проходила, но хоть руки занял делом.

За спиной послышался голос Яворской:

— Надеюсь, еще не начали?

Я обернулся слишком быстро и даже не успел сделать вид, будто занимался чем-то важным.

Обе артистки стояли возле хозяйки у дверей. На Трефиловой было светлое платье; без шляпки стало видно, как высоко убраны ее волосы и как тонка шея над воротом. Снимая перчатку, она слушала Анну Сергеевну, потом заметила меня и улыбнулась. Я положил бумаги, обошел стол и пошел навстречу.

Пока Яворская здоровалась с хозяйкой, Трефилова сама подошла ко мне.

— Вы все-таки выбрались, — сказал я.

— У меня сегодня нет спектакля. А у вас есть новости о машине?

— Еще нет сиденья. Зато мотор теперь не приходится останавливать для остывания после каждой пробы.

— Значит, все-таки поедем?

— Поедем. Только день пока не назову.

— Тогда я буду ждать.

Она подала руку и посмотрела мне в глаза с той же открытостью, которая смутила меня при знакомстве. Я на мгновение задержал ее пальцы. Кожа была теплой, ладонь узкой, и отпускать ее совершенно не хотелось.

— Я помню, — сказал я. — И про поездку, и про театр.

— Вот и хорошо, — ответила она, явно довольная тем, что напоминать второй раз не пришлось.

Корсакова пригласила обеих к украшениям. Лиза раскрыла папку, Розен отступил, давая гостьям рассмотреть медальон. Трефилова задержалась у рисунка василька, наклонилась к сестре и о чем-то спросила.

Я вернулся к преподавательскому столу, откуда обеих было хорошо видно. Лиза отвечала сперва сдержанно, потом вынула из папки еще один лист и показала что-то на полях. Трефилова слушала с тем же вниманием, с каким расспрашивала меня о машине. Я с удовольствием смотрел, как сестра перестает робеть, и спохватился только тогда, когда Петр Андреевич повторно попросил подать ему подставку.

Через несколько минут преподаватель объявил, что можно начинать. Аркадий помог рассадить последних гостей и прикрыл дверь. Плотные шторы задвинули; комната заметно потемнела.

Я убрал пустой ящик из прохода и хотел остаться возле стены, но Трефилова обернулась.

— Николай, здесь свободно. Сядете? В прошлый раз вы хорошо объясняли.

Она придерживала ладонью спинку соседнего стула. Я пересек гостиную, чувствуя на себе веселый взгляд Аркадия, и сел.

В первом ряду Буров наклонился, стараясь разглядеть установку поближе; Корнеев внимательно изучал катушки и провода. Миша стоял сбоку от преподавательского стола. В полоске света между шторами белел его воротничок, который он, по всей видимости, застегнул до последней пуговицы только ради этого вечера.

Трефилова чуть повернулась ко мне.

— Только сегодня не уходите сразу после опыта. Вы еще не рассказали, как собираетесь поворачивать свою машину.

Я взглянул на нее, проверяя, не смеется ли. Она ждала ответа вполне серьезно.

— Расскажу.

— И покажете?

— У меня даже рисунок с собой.

— Я так и думала, — сказала она, и на этот раз насмешку я услышал совершенно отчетливо.

Петр Андреевич поднял прозрачную трубку.

— Прошу внимания, господа.

Трефилова повернулась к преподавателю, задев мою руку рукавом, и так и осталась сидеть. Я не отодвинулся. В полумраке было видно ее лицо вполоборота, губы чуть разомкнулись в ожидании опыта. «Только место рядом с вами оставьте», — вспомнилось вдруг. Это сказала другая Вера, за нашим обеденным столом. Я поднял глаза на приборы как раз в тот миг, когда Петр Андреевич взялся за выключатель.

Май 1895 года. Петербург. Дом Корсаковой.

Петр Андреевич задержал руку над выключателем.

— С последнего ряда трубку видно?

Федосья вытянула шею, пытаясь заглянуть между плечами Зотова и его приятеля. Тот уже уселся, но Зотов все еще стоял возле стола, заложив руки за спину.

— Леонид Павлович, прошу на место, — сказал Аркадий. — Вас мы рассмотрели. Теперь дадим другим посмотреть на электричество.

Зотов отступил под смешки гостей. Я поднялся; Трефилова отвела колени, пропуская меня, и прижала перчатки к платью.

— Только не заслоняйте, — негромко попросила она.

Мы с Мишей немного передвинули деревянное основание. Преподаватель придерживал стеклянную трубку, пока я проверял, ровно ли встали ножки. Между укрепленными по сторонам стола металлическими пластинами оставался свободный промежуток. В нем, на двух выемках подставки, и лежала трубка — прозрачная, запаянная с обоих концов.

Я провел ладонью над столом, показывая, что к ней ничего не подходит. Провода тянулись сзади к пластинам; прятать их мы не собирались.

Возле моего локтя появился сложенный веер.

— После вопроса об опоздании — про батюшку, — шепнула Вера Соколова. — Мы ведь переменили. Помните?

Она вернулась из соседней комнаты, где прятали принадлежности для шарады. На ней было знакомое вишневое платье; волосы она сегодня убрала выше обычного и заколола маленьким гребнем. Выбившаяся прядь касалась щеки. Вера отвела ее, не сводя с меня глаз.

— Про батюшку. Помню.

— Хорошо. А то вы сейчас так серьезны, что я начинаю опасаться за свою комедию.

— Берегу веселость к выступлению.

Она усмехнулась и отошла к Лизе. Я успел заметить, как сестра поправила ей гребень, а потом Петр Андреевич попросил приглушить лампу.

Аркадий опустил фитиль. Тяжелые шторы почти не пропускали свет, только возле карниза оставалась узкая бледная полоска. Гости затихли. Из соседней комнаты донесся звон ложечки о блюдце, и кто-то возле двери нетерпеливо шикнул.

Я отошел от стола.

В приборе затрещало. Сначала внутри трубки проступила слабая сиреневатая полоса, затем свечение разлилось по всей длине. Сквозь него были видны края стекла; деревянная подставка оставалась темной, и возле обоих свободных концов белела скатерть.

Зотов резко подался вперед и толкнул соседа локтем.

— Да вижу я… — раздраженно начал тот, но договорить не успел.

Он уставился на стекло, приоткрыв рот. До опыта этот сухощавый господин с аккуратными бакенбардами все поправлял цепочку на жилете; теперь рука застыла возле пуговицы.

Федосья привстала. Коробочка с лоскутками соскользнула с ее колен, Миша подхватил ее за угол, и несколько кусочков ткани высыпались ему на сапог.

— Хоть стекло сегодня послушно, — вполголоса заметил Аркадий.

Засмеялись недолго. Все снова смотрели на трубку.

Я видел такое же свечение утром, при проверке. Знал, когда оно появится и отчего погаснет. Но сейчас мне вдруг вспомнились длинные белые лампы над верстаками в прежнем цехе. Под одной гудел дроссель, и я несколько месяцев собирался велеть его заменить. За работой перестал замечать и гудение, и сам свет.

Здесь Федосья держала спасенную коробочку обеими руками и боялась моргнуть.

— Провод под скатертью? — спросил приятель Зотова.

— К трубке провода нет, — ответил я. — Посмотрите на концы. А питание подведено сюда.

Я показал батарею и прибор, затем провода, уходившие к металлическим пластинам.

— Это один из опубликованных опытов Николы Теслы. Петр Андреевич уже повторял его и согласился показать нам. Крепления изготовлены на нашем заводе.

Миша расправил плечи. Я кивнул ему, и ученик поспешно опустил глаза на коробку, будто вспомнил, что все еще держит чужую вещь.

Преподаватель указал на пространство между пластинами.

— Здесь возникает быстро меняющееся электрическое поле. В трубке осталось немного разреженного газа, и под действием поля он светится.