— Стало быть, горит? — уточнила Корсакова.

— Светится, Анна Сергеевна. Как в керосиновой лампе, здесь ничего не сгорает.

Он отключил установку. Стекло сразу стало обыкновенным, прозрачным.

— Еще раз! — вырвалось у Федосьи.

Она оглянулась на хозяйку, но та уже согласно кивала.

Петр Андреевич поднял трубку и позволил Зотову рассмотреть ее вблизи. Тот осторожно обошел стол, заглянул под подставку и вернулся на место с видом человека, который пока не согласен признать поражение.

Во второй раз он встретил свечение молча. Только медленно откинулся на спинку стула.

— Комнату таким образом осветить можно?

— Этого света для чтения вам не хватит, — сказал преподаватель. — Сейчас мы показываем само действие.

— А я бы и без чтения посидела, — призналась Корсакова.

Я рассмеялся вместе с остальными и встретился взглядом с Корнеевым. Мастер разглядывал широкое основание подставки; заметив меня, одобрительно кивнул. Первое мы действительно сделали слишком узким. Я напомнил об этом жестом, и он усмехнулся, чуть поведя плечом: хорошо, что переделали.

На несколько минут стало легко. Хотелось позвать его к столу, показать, как Миша научился проверять зажим, услышать привычное замечание о винте. Даже Буров, сидевший рядом с мастером, сейчас не раздражал.

Когда зажгли лампу и раздвинули шторы, торговец подошел к преподавателю.

— Среди моих знакомых желающие найдутся. Вы согласились бы повторить показ в другом помещении?

Петр Андреевич принялся расспрашивать об этом помещении. Буров слушал внимательно, уже соображая, кого позвать. Я оставил их договариваться и вернулся к Трефиловой.

— Теперь ваш черед, — сказал я, вынимая рисунок. — Обещал показать, как машина будет поворачивать.

Она освободила место на маленьком столике у окна. Я развернул лист и прижал угол перчаткой.

Трефилова наклонилась над рисунком. Несколько темных завитков выбились у виска; при дневном свете ее лицо казалось совсем иным, чем возле светящейся трубки. Она проследила пальцем от передних колес к месту водителя и подняла глаза.

— Значит, вы сидите здесь. А груз позади?

— Позади.

— Мне места уже не осталось?

— На этом рисунке — нет.

— Как хорошо, что я спросила заранее.

Я показал, где собирался устроить сиденье для первых поездок без груза. Она слушала, иногда перебивала вопросом, и мне хотелось объяснять дольше, чем требовалось. Яворская подошла к нам, заглянула через ее плечо и заметила, что прежде всего надо узнать, как эта штука останавливается.

— Это я спрошу следующим, — ответила Трефилова.

Я рассказал и об этом. Перед тем как свернуть лист, она попросила сделать для нее маленькую копию — с обозначениями, чтобы можно было разобраться без моей помощи.

— Хотя без вашей помощи будет скучнее, — добавила она и улыбнулась.

От стола с украшениями меня окликнула Вера:

— Николай, идите полюбуйтесь. У вашей сестры уже началось собственное представление.

На Лизиной ладони лежал серебряный василек. По краям зубчатых лепестков темнела синяя эмаль; середина казалась сплошной, пока сестра не коснулась крошечного выступа.

Крышечка откинулась. Внутри открылась миниатюра — женское лицо в белом чепце. Розен подобрал для образца готовую, нужного размера.

— Еще раз, пожалуйста, — попросила Корсакова. — Я опять смотрела не туда.

Лиза закрыла цветок и повторила движение медленнее.

Анна Сергеевна долго рассматривала брошь, потом приложила ее к платью.

— Вот что я подарю московской кузине. У нее есть портрет дочери, с которым она ни за что не расстается. Дома держит на столике возле постели, а в дорогу заворачивает в платок. Только василек ей, пожалуй, не подойдет.

Лиза потянулась к папке, но не стала сразу выкладывать рисунки.

— Она будет носить брошь каждый день?

— Если вещь придется по вкусу. Иначе уберет, а мне напишет, что бережет.

— А миниатюру захочет кому-нибудь показывать?

Корсакова покачала головой.

— Это для нее самой. Медальоны на цепочке она не любит: непременно спросят, кто внутри.

Сестра уточнила, какие платья носит получательница, где обычно прикалывает украшения и закрывает ли плечи шалью. Анна Сергеевна припомнила черную тонкую шерсть и высокий воротник. Вера уже подбирала среди привезенных лоскутов подходящую ткань.

Я вспомнил мартовский визит. Тогда Лиза торопливо предлагала переделать колокольчики, лишь бы покупательница не отказывалась. Теперь она слушала, придерживая папку ладонью. Только ноготь большого пальца побелел от нажима.

Аркадий принес Корсаковой стул. Поставил так, что Зотову, заглядывавшему через ее плечо, пришлось отступить, а сам остался рядом, не пуская любопытных к столу.

Лиза выбрала лист с небольшой веткой: два узких листка, три округлых цветка возле стебля.

— Здесь миниатюра поместится под большим цветком. Крышку почти не будет видно, замочек спрячем возле листа. Пока брошь закрыта, никто и не подумает о портрете.

— Это как раз хорошо, — сказала Корсакова.

Розен надел очки и придвинул рисунок.

— Стебель здесь придется утолстить. И лист покороче, иначе за шаль будет цепляться.

Федосья приколола пробную застежку к сложенной ткани, повела плечом, проверяя, как та держится.

— Булавку надо немного ниже посадить. А то цветок перевесит.

Лиза исправила рисунок. Вера подложила под него черный лоскут, потом коричневый, с красноватым отливом. На черном тонкие линии стали заметнее.

— Фотографию девочки я вам пришлю, — сказала Корсакова. — У меня такая же карточка, как у кузины. Только лицо оставьте покрупнее. И косу, если получится. Она у нее через плечо лежит.

Сестра наметила овал, затем второй, пошире. Хозяйка выбрала его.

Когда заговорили о сроке, Лиза замялась. Переспросила, когда понадобится подарок, посоветовалась с Розеном и пообещала через пять дней принести рисунок с бумажным образцом. За эту работу назвала шесть рублей; цену изготовления броши Яков Ильич должен был определить после окончательной примерки.

Корсакова молчала.

Сестра подалась вперед. Я видел, что она сейчас начнет объяснять, отчего столько стоит рисунок, но Аркадий в эту минуту подвинул к хозяйке выбранный лист. Та еще раз посмотрела на него.

— Хорошо. Запишите: Мария Александровна Князева, Москва. Адрес завтра пришлю вместе с карточкой. А образец принесите сами, Елизавета Андреевна. Я наверняка еще что-нибудь спрошу.

Лиза записала имя. Перо слегка зацепилось за бумагу, сестра разгладила лист и перечитала вслух договоренность.

Только когда Корсакова подтвердила, что все верно, Лиза выдохнула.

Аркадий подал ей чашку. Она взяла ее, благодарно посмотрела на него и вдруг улыбнулась так широко, что мне самому захотелось засмеяться.

На листе возле рисунка стояли ее имя, плата за работу и день следующего визита. Я заглянул через сестрино плечо.

— Хорошая ветка получится.

— Еще переделаю этот листок, — ответила она. — И футляр нужен отдельный, для пересылки.

— Футляр я сошью, — сказала Федосья. — Только сперва дайте обмерить готовую вещь.

Лиза уже обсуждала с ней подкладку. Я отошел, уступая место Розену, и едва не столкнулся с Беклемишевым.

Он отвел меня к окну.

— Двенадцатого июня, значит, начинаем приемку? Управляющему могу подтвердить?

— Подтверждайте. Павел Фомич приедет заранее, закончит установку.

— И моему механику дайте самому все проделать. Пустить, остановить, потом опять пустить. При вас, пока спросить есть у кого.

— Пусть будет на месте с начала монтажа. Повторный пуск включим в приемку.

Беклемишев остался доволен. Я сделал короткую пометку возле уже записанного порядка и услышал за спиной голос Корнеева:

— Под нагрузкой стучит или и без нее?

Буров подвел к нему приятеля Зотова. Тот объяснял, что привозной двигатель сперва работал исправно, а теперь начал нагреваться и стучать.