В проходе стояла тележка со стружкой. Возле железной печи сушились рукавицы; пахло нагретым маслом и овчиной. На рабочих были рубахи, жилеты, засаленные фартуки. Я переводил взгляд с одного на другого, силясь понять, куда делись люди, с которыми я только что работал. Хотя бы одно знакомое лицо!

Аркадий перетянул повязку. Я попросил ослабить, и он принялся распутывать тугой узел. Кожу на запястье содрало, зато пальцы слушались, кисть поворачивалась. Пока он возился, я машинально полез за телефоном и нащупал в кармане часовую цепочку. Вытащил тяжелые серебряные часы, повертел в здоровой руке и убрал обратно.

Во втором кармане нашелся носовой платок. Я сунул туда пальцы еще раз, до самого шва, с нелепой надеждой, что телефон все-таки найдется.

— Николай, — негромко окликнул Корнеев, — Савва Ефимович через три часа будет. Послать к нему? Отказаться?

Я поднял голову. Мастер все еще держал клочок моего рукава. Аркадий сердился, требовал оставить меня в покое, но Корнеев не уходил.

— Последнюю отсрочку уже дали. Люди до ночи собирали. Сегодня рассчитывали получить.

В цехе стих шепот. Рабочие смотрели на меня, и этот взгляд я знал слишком хорошо: в моем цехе так же ждали, когда я выйду и скажу, что с деньгами. Я еще толком не понимал, где нахожусь, а отвести глаза уже было стыдно.

Надо было расспрашивать их: что за цех, почему меня зовут чужим именем, как я здесь очутился? Но я побаивался собственных вопросов. Если начну объяснять, что еще минуту назад был другим человеком, меня здесь и вовсе за помешанного примут.

— Какую машину сдаем? — спросил я, поднимаясь с пола.

Здоровой рукой пришлось ухватиться за раму двигателя. Я выпрямился и по привычке замер: сейчас прихватит поясницу. Но ни спина, ни колени не болели. Только тут до меня по-настоящему дошло, что тело-то другое. Я посмотрел на здоровую кисть. Кожа гладкая, пальцы тоньше моих, на суставе большого пальца нет застарелой припухлости. Я растопырил пальцы, сжал их и поспешно опустил руку: Аркадий следил за мной. Он поддерживал меня за спину, а я уже рассматривал небольшой двигатель, соединенный ремнем с динамо-машиной. Возле стены стоял деревянный щит с рядами ламп.

— Эту, — ответил Корнеев. — Отцовскую. Савве Ефимовичу Панову обещали, заведующему складом Елисеевых. Для освещения.

Двигатель вращал динамо-машину, та вырабатывала ток. Лампы на щите позволяли проверить установку еще до отправки на склад: чем больше зажжем, тем тяжелее придется мотору. Вот здесь я хотя бы понимал, за что браться. Где контора, я уже знал; вспомнилось даже, куда прячут ключ — под выступ дверной коробки.

— Принесите условия приемки. И расскажите, что с мотором происходит. Только с самого начала, Павел Фомич.

— Ты опять туда? — Аркадий поймал меня за локоть, едва я шагнул к двигателю.

— Он остановлен. Посмотрю с этой стороны.

Аркадий отпустил, но отходить не стал. Корнеев снял ремень со шкива — колеса на моторном валу. Миша, ученик, подобрал забытый на раме ключ. Лишь после этого я приблизился к машине.

От токарного станка подошел тот самый работник, который наблюдал за перевязкой. Сухощавый, с прищуром человека, привыкшего разглядывать мелкие риски на металле, он держал карандаш и сложенный листок. Пока остальные обсуждали происшествие, этот успел принести записи.

— Степан, записи покажи, — попросил мастер.

Я принял лист здоровой рукой. Токарь записал результаты нескольких проб: сколько времени работали, когда начинались перебои, сколько ламп включали. Внизу стояло: «Глухов». Стало быть, Степан Глухов. Цифры я разобрал без труда, а в некоторые буквы пришлось вглядеться. Так у нас давным-давно не писали. Что из этого следовало, я пока обдумывать не желал.

— Поначалу идет как надобно, — объяснил Корнеев. — Потом пропускать начинает. Постоишь, поправишь — опять ровно. Топливо проверили, подачу тоже. Контакты чистили.

Я присел перед небольшим одноцилиндровым мотором, силы примерно на три. Похожие мы восстанавливали. Только у тех за плечами была долгая жизнь, а здесь краска на станине еще свежая, кромки гаек почти не сбиты. У Корнеева с пальцев не сошли следы сборки.

Новехонькая машина, еще никем не искалеченная при ремонте. Я провел пальцем по краю станины: на коже осталась масляная пыль. Вот и разберусь с ней, пока голова не прояснится.

Снаружи контактный механизм выглядел исправным. Его рычажок двигал один из двух металлических контактов, находившихся внутри цилиндра. В нужный момент они размыкались, между ними проскакивала искра и поджигала смесь топлива с воздухом. Пропадет искра — смесь не вспыхнет, мотор собьется, а под нагрузкой и вовсе заглохнет.

Я попросил оставить зажигание выключенным и медленно провернуть двигатель. Следил за рычажком. В крайнем положении короткий провод натянулся возле крепления. Глухов остановил маховик, потом по моей просьбе повернул еще чуть-чуть.

— Назад немного. Вот так. Подержите.

Я тронул провод левой рукой. У самой заделки он всякий раз перегибался на одном и том же месте. Знакомая беда: снаружи изоляция цела, а медные жилы под ней уже переломились. Согни проволоку несколько раз туда-сюда — лопнет. Здесь она сгибалась сотни раз за минуту. Пока лежит неподвижно, обломанные концы соприкасаются. Пошевелишь — ток то есть, то нет.

— Павел Фомич, освободите этот конец. И скобу надо перенести: провод натянут впритык.

— Он с самого начала так выставлен. — Корнеев наклонился, но за инструментом не потянулся. — Проверяли, ток проходит.

— Пока стоит — проходит. Посмотрите, что делается на ходу. Ни малейшего запаса.

Глухов еще раз медленно повернул маховик. Мастер придержал провод возле заделки, выругался вполголоса и опустился на корточки. Освободил конец, снял изоляцию. Возле крепления часть медных жил уже переломилась.

Корнеев поднес оголенный конец к окну, развел надломленные жилы ногтем и коротко кивнул мне. Спорить перестал. Пока Глухов искал инструмент, мастер уже отмерял, сколько провода придется отрезать.

— Конец переделаем, — сказал Корнеев. — Степан, скобу другую подай.

— Сделаю сейчас. Подальше от ремня поставим.

Я отодвинулся, освобождая им место. Глухов подогнал скобу и закрепил ее так, чтобы у провода появился запас. Корнеев заново заделал исправный конец. Теперь даже при полном ходе рычажка оставалась свободная петля. Миша собрал инструмент с рамы. Я дождался, пока он отойдет.

— Проверим с теми же лампами. Только дольше, чем в прошлый раз. Пропусков быть не должно. Потом остановим и снова пустим.

— Сначала сами, — отозвался Корнеев. — При Савве Ефимовиче все повторим. По его условиям.

Он задержал на мне взгляд. Аркадий оттащил табурет подальше от двигателя и указал на сиденье. Я послушался, устроил перевязанную руку на колене.

Корнеев вернул ремень на шкивы и запустил мотор. Когда зажглись лампы, я еще немного понаблюдал за проводом, затем перевел взгляд на Глухова. Тот сверял время с часами и делал пометки. При прежних испытаниях перебои к этой минуте уже начинались. Сейчас двигатель работал ровно. Мы выждали еще, остановили его, снова запустили. Ни одного пропуска. Я откинулся к стене и вытер вспотевший лоб.

Пока мы возились с проводом, я почти успокоился. Теперь без дела сидеть стало невмоготу: я прислушивался к голосам, разглядывал людей и ждал, что кто-нибудь наконец объяснит происходящее. Мотор починили, рабочие разошлись к станкам. У них продолжался обычный день. Выходило, неладно было только со мной.

Панов приехал в назначенный час. Невысокий, в наглухо застегнутом пальто, с красным от мороза лицом. Сначала спросил, что у меня с рукой, потом снял перчатку и поздоровался. Возле установки развернул условия приемки, пробежал их глазами и осведомился у Корнеева, давно ли работает мотор.

Проверку начали заново. Панов указал, какие лампы включить, а когда счел нужным, велел остановить двигатель. Корнеев выполнил и снова пустил еще прогретую машину. Я сидел у стены, прислушиваясь: не начнется ли опять? Но перебоев не было, и Савва Ефимович перешел к расспросам о доставке и монтаже.