Я сверился с условиями. После заводской пробы нам причиталось сто восемьдесят рублей, еще сто двадцать — после установки и проверки освещения на складе. Уточнил, все ли там готово к нашему приезду. Панов подтвердил: помещение освободили, провода развели, машину ждут.

По окончании пробы я подошел к нему. Мы разговаривали возле лампового щита; рабочие то и дело поглядывали в нашу сторону. Едва Панов сказал, что принимает мотор, Корнеев послал Мишу за счетоводом.

Лаптев, заводской счетовод, явился с бумагами. Он был худ, держался прямо и прежде, чем положить листы на стол, смахнул с него стружку рукавом. Затем принял сто восемьдесят рублей и выдал расписку. Панов стал натягивать перчатки. Счетовод положил на стол ведомость жалованья и придерживал ее ладонью, ожидая моего распоряжения.

— Сколько выдаем? — спросил я.

— Как условились, восемьдесят. Текущее и часть прежнего. — Он чуть приподнял ведомость. — Люди уже знают.

— Выдавайте.

Корнеев стал вызывать рабочих по одному, Лаптев отсчитывал деньги. Один попросил выдать часть мелочью: обещал детям гостинцев, по дороге домой хотел купить. Глухов долго пересчитывал свое, убрал во внутренний карман и лишь тогда улыбнулся Корнееву. Мише завернули деньги в бумагу. Он бережно сложил сверток и сунул за пазуху.

Запястье под повязкой еще чесалось. Я даже нынешнего года не знал, а ведомость уже подписывал новым именем. Расписался быстро, привычным росчерком — и задержал перо над листом. Несколько секунд разглядывал подпись, прежде чем вернуть его Лаптеву.

Я ведь собирался написать «Лебедев». Не учился выводить эту фамилию, не пробовал, как получится росчерк. Просто расписался — и все.

Во дворе возле небольшого ящика переминался с ноги на ногу посыльный Панова. Корнеев объяснил: в ящике отремонтированный механизм складских весов. Его собирались отправить вместе с железными скобами для того же склада, но последние скобы еще подгоняли. Панову пообещали подать подводу через четверть часа, и он велел посыльному дождаться общей отправки.

Аркадий спросил, давно ли тот здесь. Человек ответил, что с утра, зажал рукавицы под мышкой и подул в ладони.

Через открытую дверь был виден наш мотор. Я мысленно поставил его на раму с колесами. Тяжеловат для путного экипажа. Придется облегчать, иначе чуть не половину сил потратит на перевозку самого себя. Но такие машины я разбирал и собирал, представлял, с чего начать.

Посыльный опять переступил с ноги на ногу. На небольшом грузовом экипаже этот ящик можно было бы уже отвезти и вернуться. Я прикинул, где закрепить двигатель, чтобы оставить место под груз, и опять поглядел в цех. Аркадию пришлось потянуть меня к воротам.

— Опять к машине собрался? — Он проследил за моим взглядом. — Иди домой, Коля. Елизавета меня вместе с тобой выставит, если увидит эту перевязку.

Аркадий помог мне надеть пальто. До Большой Зелениной пошли через Корпусную. Он предлагал взять извозчика, но мне хотелось пройтись. Под каблуками скрипел снег. Я без труда перешагнул через высокий накат у ворот и невольно усмехнулся. До чего легко шлось! Непривычно было чувствовать в себе столько силы.

Мимо протрусила лошадь, таща сани с закутанным пассажиром. Извозчик сидел боком, придерживая вожжи толстыми рукавицами. В колеях снег утоптали до бурой корки, вдоль заборов нагребли сугробы. За низкими домами виднелись кирпичные заводские трубы; дым стелился над крышами, от него першило в горле.

Я все оглядывался на звук приближавшихся экипажей. Ждал привычного гула двигателя, хотя уже видел и лошадь, и сани. Хотелось разглядеть каждую вывеску, заглянуть за каждые ворота.

В низком окне отразился темноволосый молодой человек. Я замедлил шаг. На гладком лице не было ни мешков под глазами, ни глубоких складок возле рта. Тронул щеку — отражение повторило жест. А ведь утром я, садясь в машину, помогал больной ноге рукой. Сейчас так и подмывало перескочить сугроб. Я даже выбрал место пониже, потом спохватился и снова уставился в стекло. Чье же это лицо?

Аркадий сразу обернулся:

— Дурно?

— Нет. Все в порядке.

Он опустил руку, которой уже собирался меня подхватить, и стал рассказывать, как долго разыскивал сегодня на заводе. Я слушал вполуха. Николаю Ладогину было двадцать три. Это я вспомнил так же уверенно, как поворот к дому. А вот лица его родителей удавалось припомнить лишь смутно. Отец умер в конце прошлого года, мать — раньше. На отцовских похоронах Николай стоял рядом с сестрой. Я все пытался разглядеть ее в том воспоминании, когда за дверью послышались шаги.

Елизавета, сестра Николая, посмотрела на мою руку, затем на Аркадия. Темные волосы были убраны гладко, домашнее платье застегнуто под самое горло. Еще совсем молодая, а встретила она нас с той сдержанностью, с какой обычно встречают запоздавшего ребенка: сначала убедиться, что цел, потом сердиться. Провела нас в столовую, усадила меня возле окна.

В комнате было натоплено. У стены стоял темный буфет с застекленными дверцами; на столе, под лампой с молочным колпаком, разложили ложки. Вдоль подоконника тянулся набитый ватой валик, закрывавший щель под рамой. За двойным стеклом белела улица, виднелись деревянный забор и крыша соседнего дома. Человек в полушубке расчищал у калитки снег, время от времени постукивая лопатой о сапог. Мне вдруг захотелось постучать ему в окно и спросить, какая сейчас улица. Хотя название я уже знал.

— Руку покажи.

Аркадий начал уверять, что ничего страшного не случилось, но она уже распутывала узел.

— Ты опять привел его в таком виде?

— На сей раз твой брат решил…

Она резко вскинула голову. Аркадий осекся, снял пальто и повесил на спинку стула.

— Рукав затянуло, — коротко объяснил Ракитин. — Я успел оттащить. Все.

Елизавета молча сняла повязку. Край полотна присох к ссадине; я невольно отдернул кисть, и она тут же остановилась, попросила воды. Пальцы у нее дрожали. Я придержал ткань здоровой рукой и подождал, пока она размочит прилипший край.

— Вот так удобнее? — спросил я. — Не спеши. Спасибо, Лиза.

Она взглянула на меня, все еще держа мокрое полотно, потом отвела глаза и закончила перевязку.

Она перевязывала брата, которого знала всю жизнь. Я едва осмеливался поднять на нее глаза: вот сейчас заметит, что смотрю не так, говорю не то.

Когда передо мной поставили щи, я вдруг почувствовал такой голод, что едва дождался ложки. Аркадий уселся напротив и тоже потянулся к хлебу. Елизавета убрала от него «Правительственный вестник», чтобы не заляпал, и мне бросилась в глаза дата: «18 января 1895 года».

Я придвинул газету, перечитал. Потом прочел еще раз, уже по цифрам, с глупой надеждой обнаружить опечатку. Ошибка в дате бывает. Но тогда откуда за окном сани, откуда этот дом, еще и молодой парень в стекле? Для меня только что был октябрь. Я собирался встретиться с Михалычем после семи, обещал набрать. Он ждал звонка. А я теперь даже узнать не мог, чем все кончилось у стенда и жив ли парень, которого я оттолкнул.

Ложку пришлось отложить. Я потер здоровой ладонью щеку и очнулся от своих мыслей, лишь когда Елизавета спросила:

— Остыло? Подогреть?

— Нет, все хорошо. Задумался.

Выходило, я все-таки попал в прошлое. Мог пройти по знакомым улицам, отыскать место, где стоял мой дом, — только самого дома там, скорее всего, не было. Даже пожаловаться некому: попробуй объясни людям за столом, что помнишь жизнь, до которой им еще больше столетия.

Я развернул газету и стал читать с первой полосы. Вчера молодой государь принимал депутации; в речи говорилось о самодержавии и о «бессмысленных мечтаниях» земских представителей. Молодой государь — Николай Второй. Значит, его отец, Александр Третий, уже умер. Осенью прошлого года. Я почему-то представлял себе девяностые годы непременно при Александре, а теперь пришлось расставлять в памяти события заново.

— Чем же земства ему не угодили? — спросил я, коснувшись газетной строки.