Аркадий заглянул через стол и на этот раз отставил чашку.

— После смерти Александра Александровича ждали послаблений. Земские люди новому государю поздравления поднесли, а некоторые заодно пожелали, чтобы до него доходило их мнение о делах страны.

— Они ведь школами и больницами ведают?

— И дорогами, и прочим хозяйством на местах. Только здесь речь пошла о делах государственных. Это им вчера и разъяснили: хозяйствуйте у себя, а самодержавие государь намерен охранять твердо.

— «Бессмысленные мечтания», — прочел я вслух. — Хорошо встретил поздравителей.

— Уж как встретил. Теперь по всему Петербургу обсуждают. Ты ешь, Коля, щи стынут.

Я снова посмотрел на дату. Николай Второй царствовал всего несколько месяцев, и здесь еще спорили, чего от него ждать. А я помнил фотографии людей, лежавших на снегу после шествия к царю. Петербург, январь тысяча девятьсот пятого. Через десять лет.

Мише к тому времени будет немногим больше двадцати. Сегодня он спрятал жалованье за пазуху и побежал за подводой — наверняка уже придумал, что принесет домой. Я стиснул край газеты. Прежде на тех фотографиях были безымянные люди; теперь я невольно искал среди них знакомое лицо. Аркадий что-то спросил, и я не сразу ему ответил.

Сложив газету, я вернулся к утреннему двигателю. На дворе 1895-й: четырехколесный «Бенц-Вело» выпускают с прошлого года. До него Бенц сделал «Викторию», еще раньше — свой трехколесный экипаж. По реставрационным альбомам я знал эти машины: высокие колеса, открытые передачи, мощности меньше, чем у современной газонокосилки. Покупатели находились и на такие.

Первый русский бензиновый автомобиль покажут в Нижнем Новгороде в 1896-м. Яковлев и Фрезе. Две фамилии под фотографией, которую я когда-то увеличивал, стараясь разглядеть крепление. С такими устройствами мне уже доводилось разбираться при реставрации.

До их выезда оставалось немногим больше года. Я мог попробовать построить свой экипаж раньше.

Я уже прикидывал, как выехать со двора: у ворот придется повернуть, значит, рулевое управление нужно продумать сразу. Потом — по Колтовской, не торопясь, с Корнеевым рядом и ящиком инструмента под сиденьем. От одной этой картины я заулыбался. Столько лет приводил в порядок готовые машины, а теперь мог построить собственную, начиная с рамы. Где-то в доме звякнула посуда; я очнулся и обнаружил, что Лиза с удивлением на меня смотрит.

Аркадий пододвинул хлеб. Я взял ломоть и прислушался к разговору.

Лиза села рядом. Аркадий рассказывал об утренней пробе и упомянул, что рабочим выдали жалованье. Тут она чуть улыбнулась, спросила, все ли обещанное удалось получить. Я ответил: за этот этап — все, а с остальными расчетами еще надо разобраться. Для того и попросил Лаптева после выдачи денег принести книги домой.

Счетовод застал нас за столом. Я освободил ему место, и он разложил бумаги: отдельно заводские счета, отдельно документы на дом. Из выписки из завещания я узнал, что завод отец оставил Николаю. Дом на Большой Зелениной принадлежал нам с сестрой поровну. К домашним бумагам был приложен расчет по закладной.

— Это заводской долг? — уточнил я.

— Нет, отдельный. Под залог дома. — Лаптев извлек другой лист. — А здесь расчеты с торговым домом Григория Бурова. За прежние поставки и работы осталось шестьсот рублей. Первого февраля надо внести сто. Остальные платежи ниже расписаны.

Я выписал ближайшие расходы. Из сегодняшних ста восьмидесяти рабочим ушло восемьдесят. Еще сорок следовало отложить за уголь и по дому. Свободными оставались шестьдесят. До первого взноса Бурову — две недели, а до нужной сотни не хватало сорока рублей.

Я проверил вычитание и подвинул лист к свету. Сорок рублей недостает только до взноса, а завод эти две недели еще должен работать. Лиза следила за карандашом; заметив, что я поднял голову, спросила, не забыли ли плату за уголь. Я показал ей отложенную сумму и попросил Лаптева перечислить остальные сроки.

Прежний Николай, судя по Лаптеву, в расчетах разбирался неохотно: счетовод заранее придвинул мне итог, прикрыв им остальные страницы. Я вытащил их обратно. Лаптев удивился, но взял чистый лист и стал объяснять, по каким заказам еще не заплатили.

— Ты потом опять на завод? — спросил Аркадий.

— Сегодня, пожалуй, хватит.

— Тогда завтра поедем смотреть перевоз по льду. Электрические вагоны открывают, без лошадей! Я хотел тебя еще утром позвать, но ты предпочел в ремень влезть.

— Во сколько?

— К десяти заеду. — Он отставил чашку. — Только сначала удостоверюсь, что ради этого удовольствия ты способен встать поутру.

— Заезжай. Просплю — разбудишь.

Елизавета улыбнулась уже открыто и напомнила, что запасной воротничок лежит в верхнем ящике: опять по всему дому искать не надо. Аркадий заверил ее, что за моим видом проследит лично.

Я слушал их и доедал щи. Завтра можно будет выйти в этот город, посмотреть на Неву, проехать в вагоне по льду. Вот уж не думал, что еще придется сидеть за столом и ждать утра ради прогулки.

И все же я то и дело поглядывал на газету.

Лаптев собрал бумаги, оставив передо мной расписку. Уже завязывал тесемки папки, когда вспомнил о поручении торговца:

— По станку завтра передача. Григорий Буров велел напомнить, чтобы проход освободили.

Я взял расписку. В ней значились номер токарного станка, принадлежности и пятьдесят рублей задатка. Внизу расписался Николай Ладогин — почти так же, как я сегодня в ведомости.

— Этот станок продан?

— Так вы же сами распорядились. — Лаптев удивленно посмотрел на меня. — И деньги получили. Буров завтра с утра забирает.

— Если задаток вернуть, станок можно оставить?

— Только с согласия покупателя. — Лаптев указал строку в договоре. — Он вправе получить покупку. С заводским долгом эта продажа не связана.

Я дочитал условия. Чтобы вернуть задаток, нужно было пятьдесят рублей. Почти все, чем я сейчас мог распоряжаться.

Я тут собирался обогнать Бенца. Бенц, надо полагать, об этом еще не знал и спокойно пользовался своим токарным станком.

— Где Павел Фомич?

— Во дворе, — ответил Лаптев. — Еще бумаги принес. Ждет, когда я выйду.

Я отодвинул тарелку и поднялся. Аркадий тоже встал, но я попросил его остаться: сначала надо было переговорить с мастером. Лаптеву велел взять бумаги и идти с нами. Елизавета промолчала. Подала пальто, придержала рукав, чтобы я не зацепил повязку. Я поблагодарил ее и забрал со стола расписку.

Корнеев выслушал меня у крыльца, справился о руке и пошел рядом. Когда мы вернулись на завод, Глухов уже накрывал станок мешковиной. Увидел нас — остановился. Этот станок я приметил еще утром, пока мне перевязывали руку.

— Погоди закрывать, Степан.

На столике лежала начатая деталь для второго двигателя.

— Этот кому обещали? — спросил я.

— Пока никому, — ответил Корнеев. — Отец ваш две одинаковые машины заложил, чтобы детали разом делать. Первую Панов взял, а на вторую покупателя еще не нашли.

Понемногу я разбирался, чем занимался наш завод: ремонтировал механизмы, делал детали на заказ, строил двигатели. Корнеев показал, что надо доделать, достал из ящика еще две заготовки. Увезут станок — придется заказывать обработку на стороне, платить и ждать очереди. Денег в мотор уже вложили немало, а недоделку не продашь: нужно хотя бы до испытаний довести.

Я положил здоровую ладонь на подвижную опору резца. Для экипажа тоже понадобятся валы, втулки. Пока станок здесь, можно хоть сейчас подойти к Глухову с чертежом и толком обсудить работу.

— Какие еще заказы на нем делать собирались? — спросил я. — И что у Бурова срочного? Вы с его мастерами общаетесь?

Корнеев перечислил наши заказы. Про Бурова ответил Глухов: тот ждет четыре бронзовые втулки для складского привода, а подходящий станок занят. Без этих сменных деталей вал разбивал бы опоры, так что складской привод стоял. Работы для хорошего токаря немного; для торговца задержка могла обойтись дорого.