Летом машину разобрали до рамы, теперь она стояла на колесах, с обтянутым сиденьем и установленными тягами. Захотелось проехать хоть до ворот. Сначала, впрочем, я заглянул под мотор — сухо. В прошлый приезд дважды переделывали уплотнение.

На полке нашел старый патрубок охлаждения, короткую соединительную трубку, и подал Паше. Он заглянул внутрь.

— Тут вставка. Зачем так заузили?

— Под шланг подогнали, который удалось найти. А насоса здесь нет, горячая вода сама поднимается к радиатору. Такой проход оставили — под нагрузкой закипал.

Мы тогда неделю разбирались по фотографиям и старым описаниям, как вода ходила первоначально. Нужную деталь изготовили за полдня. Паша переспросил про срок, и я кивнул:

— Железо быстро сделали.

В бокс заглянул начальник.

— Андрей, пойдем. По остальным машинам надо поговорить.

В конторе начальник открыл фотографии и сметы. За восстановление трех машин владельцы внесли аванс. Слесари успели снять часть деталей, но до моторов толком не добрались: одного приглашенного мастера ждали, другой согласился только на отдельную работу. Начальник поморщился, отодвинул бумаги и посмотрел на меня.

— Возьмешь все? Осмотр, люди, детали, испытания. Мне надо понимать, с кого спрашивать. И хозяевам сказать, когда они машины получат. У меня текучка бешеная, людей толковых нет.

Хотелось сразу согласиться. Я придвинул первую смету, вытянул под столом больную ногу и спросил, что он наобещал владельцам. Названные сроки мне не понравились, пришлось внимательней прочитать перечень работ.

— По двум придется переносить. По этой сначала посмотрю мотор. И двоих своих хочу позвать.

— Сразу двоих?

— Токаря и слесаря. Одного при необходимости перекинем на другие заказы, но мне надо знать, что я могу на него рассчитывать.

Начальник пересчитал строки с изготовлением деталей. Я молчал. Очень хотелось уступить, сказать, что обойдусь одним помощником. Перед закрытием своего цеха я тоже все пытался обойтись.

— Двоих, — сказал он наконец. — На эти заказы. Дальше посмотрим.

Мы записали оплату и составили новый график. Начальник при мне позвонил владельцам двух машин, объяснил задержку и согласовал перенос. Один потребовал прислать перечень оставшихся работ, второй долго выговаривал ему за прежние обещания. По третьей машине срок предстояло уточнить после осмотра двигателя; с нее и решили начать. У дальнего окна он разрешил поставить мой верстак. Я уже видел там Михалыча: будет ворчать, что свет падает не с той стороны, а сам за полчаса все переставит.

У ворот было тихо. Я вышел под козырек и записал голосом: «Есть работа, Михалыч. Старые машины восстанавливать. Поговорили насчет отдельного места, тебя со слесарем могу позвать. Давай после смены созвонимся? Подробности расскажу. Во сколько свободен будешь?»

Отправил и остался под козырьком. Вечером можно встретиться, поесть, расспросить, почему он опять ушел. У меня наконец-то было что предложить ему.

Михалыч быстро ответил: «После семи. Жду». Я написал, что наберу, и убрал телефон.

Я все еще улыбался, когда встретил Пашу в проходе. Сказал ему, что, похоже, будем работать вместе, и парень сходу спросил, с какой машины начнем. Я показал на соседний бокс, но рассказать подробнее не успел: начальник позвал на испытательный участок, где как раз готовили запуск.

Испытательный стенд стоял в отдельном боксе: на тяжелой раме двигатель соединяли с нагрузочным устройством, чтобы проверить его в работе. Возле рамы заканчивали уборку; рабочий откатил тележку к проходу. Мы остановились у бетонного простенка, за которым находился пульт. Сетчатое ограждение сбоку еще не закрыли. Молодой работник присел возле открытого приводного вала — стального стержня, передававшего вращение от двигателя к стенду. Подбирал что-то с пола. От человека у пульта его скрывал корпус установки; я же стоял почти рядом.

— Погоди, человек еще… — начал я, поворачиваясь к пульту, но вал уже вращался. Над шумом кто-то крикнул, работник стал подниматься. Я бросился к нему, собираясь отвести за простенок, и в этот миг возле установки резко застучало. После первого удара боковой кожух нагрузочного устройства выгнуло наружу. Я схватил парня поперек груди и толкнул в проход, за бетонный угол. Он упал на колено и обернулся ко мне. Я еще видел его лицо, когда что-то тяжелое ударило меня в грудь.

Воздух сразу вышибло. Я пытался ухватиться за край простенка и выговорить, чтобы выключили привод, но не смог поднять руку. Меня завалило набок, перед глазами потемнело.

Меня дернуло за правую руку. Серый рукав попал краем под ремень, ткань стянулась вокруг запястья, и я инстинктивно рванул ее от боли. Кто-то сжал мое плечо, а бородатый мастер возле локтя уже тянул рычаг. Я вскинул голову в поисках выключателя: высокие окна, валы под потолком, открытые ремни к станкам.

— Не тяни! — крикнули справа. — Переводи, скорей!

Я подался к станку, свободной рукой уперся в стойку и оцепенел: из серого рукава торчала молодая кисть с гладкой кожей. До вращающегося шкива оставалось два пальца.

18 января 1895 года. Петербург. Завод Ладогина на Большой Колтовской улице, дом на Большой Зелениной.

— Останови машину! — крикнул я, упираясь ногами в пол.

Локоть я прижал к боку, но ткань уже впилась в запястье. Рукав затянуло под ремень, шедший от двигателя к динамо-машине. Бородатый мастер отключил зажигание — ремень продолжал бежать. Молодой человек справа перехватил меня выше локтя и рванул на себя. Под мышкой затрещал шов; я отшатнулся и едва удержался на ногах, а оторванный лоскут протащило между ремнем и колесом на моторном валу. Мы отступили. Тяжелый маховик все еще вращался по инерции.

Я опустился прямо на пол, прижал руку к животу и попробовал согнуть большой палец. Потом остальные. Двигались, кажется, все. Я сжимал и разжимал кулак, а молодой человек надо мной ругался, не переводя духа.

— Воды принесите! Чистой! Миша, ты что стоишь? — Он присел рядом и осторожно повернул мою руку ладонью вверх. — Коля, ну посмотри ты на меня. Головой не ударился?

— Нет. Пусти, я сам.

Сказал — и не узнал собственного голоса: так звонко я не разговаривал лет тридцать. И с чего он взял, что я Коля? Меня звали Андреем Лебедевым, мне было пятьдесят два года. Я помнил свой адрес, работу, утренний разговор — все, что случилось до удара. Расстегнул ворот, провел ладонью по груди. Ни крови, ни боли; даже старого шрама не нащупал. Удар возле испытательного стенда я помнил слишком хорошо. Как после такого можно остаться целым?

Последним я видел парня за бетонным простенком. Успел он отползти или нет? Я все пытался припомнить, а мой спаситель тем временем разворачивал принесенное полотно и просил не мешать ему перевязывать руку.

Аркадий Ракитин. Молодой, тонкоусый, в хорошем пальто, которое он, возясь со мной на полу, уже успел перепачкать маслом. Я вдруг вспомнил его имя, вспомнил, что мы приятельствуем и он часто ко мне захаживает. Откуда? В жизни этого человека не видел, а теперь знал так уверенно, словно мы вчера расстались. Голова разболелась до рези в глазах.

Должно быть, все-таки приложился головой. Я ухватился за эту мысль и несколько раз глубоко вздохнул, ожидая, когда перестанет двоиться в глазах.

— Спасибо, Аркадий. Дай минуту посидеть.

— Хоть десять. Я бы тебя еще привязал для верности. Павел Фомич, как же вы за ним не досмотрели?

— Велел отойти, — ответил мастер. — Думал, отошел.

Павел Фомич Корнеев, наш заводской мастер. Фамилия тоже вспомнилась без всякого усилия. В бороде седина, у ногтей — черные трещинки, которые уже ничем не отмоешь. Он негромко велел освободить проход, и рабочие сразу расступились. За его спиной тянулся кирпичный цех с высокими окнами. Под потолком шли валы, от них к станкам спускались ремни. Ближайший токарный я принялся разглядывать особенно пристально: ступенчатый шкив, открытые шестерни… Такой мне попадался на старой фотографии. Токарь отложил резец и наблюдал за нами из-за станка.