Он осекся, перевел взгляд с Веры на меня и договорил чуть иным тоном:

— Велел подать сани.

Вера отступила на полшага, разгладила перчатку.

— Сейчас мы оденемся.

Через полчаса, в ресторане на Невском, нас усадили возле стены, под большим зеркалом. Между столиками мелькали половые с тяжелыми подносами. У входа пожилой посетитель сердился, что дует, и всякий раз оглядывался, когда открывалась дверь; в глубине зала негромко звенела посуда.

После мороза приятно было протянуть руки над теплой тарелкой. От кухни вкусно пахло рыбой и маслом, на белой скатерти поблескивали приборы.

Леонид Павлович Зотов, знакомый Аркадия, оказался плотным, гладко выбритым господином с внимательными глазами. Он разговаривал неторопливо, однако стоило заговорить о моторах — подался вперед, забыв о меню. Я сперва обрадовался: наконец можно поговорить с человеком, которого мотор не утомит после второй фразы. Оказалось, интерес у него был свой.

На вчерашнем показе он был, но не успел ко мне подойти. Сейчас расспрашивал без стеснения: сколько нужно учиться управлению, найдется ли в Петербурге человек, который сумеет ухаживать за машиной, и правда ли, что заграничные экипажи можно пускать без особенных приготовлений.

Последнее пришлось слегка уточнить.

Зотов выслушал и покачал головой.

— Это меня и останавливает. Купить-то я готов. Но представьте: выезжаю на Невский, машина встает. Вокруг собирается народ, знакомые непременно оказываются тут как тут, а я стою и не знаю, за какую рукоятку взяться. На следующий день весь круг будет осведомлен о моей прогулке.

Аркадий заверил его, что в таком случае сам сядет рядом.

— Благодарю. Значит, известие будет еще быстрее распространяться.

Мы засмеялись. Я рассказал, что пока собираюсь строить небольшой грузовой экипаж. Хотелось сперва разобраться с машиной, которая возит поклажу по определенному делу: тут легче проверить, на что она годится и сколько стоит работа.

Зотов слушал учтиво, но я видел, что ящики его совершенно не занимают.

Вера отложила вилку.

— Леонид Павлович, а кого вы первым повезли бы, когда обзаведетесь экипажем?

Он ответил без раздумий:

— Сестру. Хотя она уже объявила все предприятие безрассудством. Сама непременно захочет ехать, но сперва заставит меня объехать квартал и вернуться невредимым.

— Она лошадей любит?

— После одной истории с горячей парой — не особенно. Ходить любит, только быстро устает. Вот я и думаю: заехал бы за ней, покатались, погуляли, отвез домой. Если, конечно, сумею доставить ее обратно тем же способом.

Дальше разговор пошел иначе. Оказалось, сестре неудобно забираться на высокую подножку; держаться за чужую руку она не любит, а ветер в лицо переносит плохо. Зотов вступился за нее, когда Аркадий пошутил о количестве требований, и принялся объяснять, как устроен подъезд к ее дому.

Я спросил про ворота и место, где он держал бы машину. Вера — про сиденье и укрытие от непогоды. Зотов отвечал с явным удовольствием, будто мы собирались ехать завтра.

Я расспросил, как сестра садится в обычный экипаж и за что ей удобнее держаться. Зотов показал высоту подножки ладонью; Вера возразила, что в длинной юбке и такая ступенька будет высока. Пришлось достать книжку. Возле веса складских ящиков появилась пометка о посадке пассажира — совсем другая работа для той же машины.

За соседним столом женщина сняла с платья серебряное украшение и положила спутнице на ладонь.

— У Бурова брала. Здесь еще открывается, поглядите.

Я повернул голову.

Приподнятый зубчатый листок, округлые лепестки, знакомый изгиб стебля. Женщина нажала на листок, и серебряная крышка откинулась вбок, открывая маленький портрет.

Лизин шиповник. Я узнал его раньше, чем успел разглядеть лицо покупательницы.

Портрет был другой, и сама вещь, вероятно, другая. Но я помнил бумажный цветок у сестры в руках, ее недовольство первым креплением, примерки перед зеркалом. Видел, как она придерживала лепесток ногтем, объясняя Розену, куда должна отойти крышка.

Хотелось сказать: это нарисовала моя сестра, Елизавета Ладогина.

Женщины между тем обсуждали, к какому платью больше подходит серебро. Покупательница снова приколола цветок, поправила ткань у застежки и повернулась к подошедшему половому.

Я остался сидеть. Подходить к незнакомой женщине посреди ужина было неловко, но теперь я все поглядывал на серебряный цветок у ее воротника.

У Бурова брала. Вот и все, что покупательница могла рассказать подруге о Лизиной работе. Я потянулся за стаканом, отпил и поставил обратно: сестра столько вечеров просидела над этим цветком, а ее имени здесь никто даже не услышал.

Вера проследила за моим взглядом.

— Это работа Лизы?

— Да. Самая первая.

— Надо ей рассказать. Представляю, как она обрадуется.

Я кивнул. Расскажу и о цветке, и о том, как его показывали соседке. А Розена попрошу подумать, где на будущих вещах можно поставить Лизины инициалы. На бумажном рисунке она расписывалась; пора было оставить имя и на серебре.

Двадцатого февраля мы с Корнеевым приехали на Большую Спасскую.

У ворот предприятия Яковлева разгружали полосовое железо. Рабочие стаскивали его с саней вдвоем, подхватывая за концы; возчик удерживал лошадь, которая всякий раз вздрагивала от лязга. Во дворе снег почернел от угольной крошки. Через приоткрытую дверь мастерской тянуло теплом и горелым маслом.

Я задержался возле вывески.

В моем прошлом-будущем фамилию Яковлева я видел в описаниях первого русского автомобиля. Вот, приехал к нему со сметой и складным аршином. Очень хотелось сразу пройти к двигателям и рассмотреть все, до чего допустят.

Корнеев тронул меня за локоть.

— Николай, пойдемте. Нас к часу звали, еще опоздаем у самых дверей.

Евгений Александрович Яковлев, хозяин моторного завода, принял нас в небольшой конторе. Рассматривал меня без церемоний, словно хотел поскорее понять, приехал сын покойного Ладогина потолковать или человек, способный взять работу. На столе лежали письма и раскрытый чертеж; угол листа придерживала тяжелая металлическая деталь. Яковлев расспросил о станках, о людях, затем вспомнил февральский показ.

— Мне говорили, вы дали складскому механику самому заменить прибор. Без подсказки справился?

Я подтвердил. Изготовитель одобрительно кивнул, отложил карандаш и повел нас в мастерскую.

Под потолком вращался длинный приводной вал. От него к станкам спускались широкие кожаные ремни; возле одного рабочий наклонился над деталью, и мы подождали, пока он закончит проход и остановит станок. Перекрикиваться здесь было трудно.

Мастер Яковлева положил перед нами отливку, похожую на широкую низкую скобу. На общем основании стояли две опоры, а в каждой виднелось круглое отверстие с желтым бронзовым ободком.

Эти бронзовые втулки были короткими толстостенными трубками. Внутри них должен был вращаться стальной вал. Бронза принимала на себя трение; когда втулка изнашивалась, ее можно было заменить, сохранив остальную деталь.

Мастер взял гладкий валик, пропустил его через первую втулку и попробовал ввести во вторую. Конец уперся в край.

— Эту пришлось отложить, надо исправить. Глазом почти не видно, а вал не идет.

Оба отверстия должны были лежать точно друг против друга. Если одно смещалось, вал перекашивало: он туго вращался, тер бронзу краем и грелся.

Чтобы отверстия совпали, их надо было обработать, не трогая закрепленную деталь. Длинный стержень с резцом мог пройти через обе втулки и снять лишний металл изнутри. Но существующий прижим загораживал ему дорогу.

Мастер показал это на станке. Обработав первую втулку, он вынужден был ослаблять крепление, переносить прижим и снова выставлять деталь.

— Вот на этом теряем время. Чуть сдвинулось — начинай проверять заново.

Я обошел стол, присел, посмотрел снизу.

— Сделаем отдельное основание с упорами. Деталь будет вставать на одно и то же место. А держать ее станем здесь, за наружную лапу. Тогда проход останется свободным и обе втулки обработаем, ничего не переставляя.