— Вы все смеетесь надо мной, — сказал я.

— А вы все приходите.

Этого в написанной сцене не было.

Я поднял глаза. Вера смотрела прямо на меня, дожидаясь продолжения, и руку не отнимала.

Аркадий кашлянул за занавеской. Потом появился с чрезвычайно деловым видом и постучал по нашим перилам.

— Прошу извинить. Снизу жалуются: с ваших цветов капает на прохожих. Один господин требует возмещения за шляпу.

Вера оглянулась на горшок. Аркадий поднял край шали, посмотрел вниз и добавил, что господин все еще стоит на прежнем месте, отчего убыток, вероятно, увеличивается.

— Балкон! — выкрикнул Зотов.

— Бал, кон, балкон, — подтвердил приятель. — Леониду Павловичу полагается наш сегодняшний выигрыш.

Он показал горсть медяков, а Вера присела в глубоком поклоне.

Шляпа съехала ей на лоб. Я поддержал ее за руку, она вскинула голову и рассмеялась — без сценической важности, своим обычным голосом.

Гости хлопали. Лиза смеялась, прижав ладони к щекам. Яворская что-то сказала Трефиловой, и обе снова зааплодировали.

Вера выпрямилась, но пальцы оставила в моей ладони.

— А вы разговорились, — шепнула она. — Я уж думала, до свадьбы будете молчать.

— Ничего не помнил.

— Зато потом хорошо смотрели.

Щеки у нее разгорелись. Мне хотелось пригладить выбившуюся прядь и задержаться с ней возле наших смешных перил, пока остальные не уйдут. Я сжал ее пальцы, и она ответила коротким нажатием.

Корсакова потребовала еще один поклон.

Яворская похвалила Веру за то, как та обошлась с моей заминкой. Вера сперва отмахнулась: иначе, мол, мы простояли бы до утра, — но слушала внимательно. Даже бант развязывать перестала.

Я принес ей воды. Вера приняла стакан и тихо сказала:

— Как же мне понравилось. На репетиции все было иначе.

— Повторим?

Она посмотрела на меня поверх края стакана.

— Теперь-то вы согласны.

Рядом остановился приятель Зотова.

— А вы, Ладогин, напрасно уверяли, что к сцене непривычны. К актрисам-то расположение у вас давнее. Помню, прошлым летом мы вас целую неделю нигде, кроме театрального подъезда, найти не могли.

Он сказал это добродушно, будто напомнил приятную общую историю.

Я сперва посмотрел на него, пытаясь понять, о чем речь. Ни актрисы, ни того лета я не помнил. Потом увидел, что Вера перестала улыбаться.

— Эту историю оставим, — сказал я. — Сегодня поздравлять надо Веру.

Прозвучало серьезнее, чем требовал шутливый разговор. Гость удивленно приподнял брови.

Зотов сразу повернулся к хозяйке:

— И Анну Сергеевну. Сначала электричество, потом целый театр. Мы вас еще даже не поблагодарили.

Корсакова принялась уверять, что все хлопоты взяли на себя молодые люди. Обняла Веру за плечи, кто-то подошел с новым поздравлением.

Вера снова улыбалась. Передала мне шляпу, попросила не помять розы и повернулась к Яворской. Я отнес головной убор в соседнюю комнату, стараясь не задеть им дверной косяк.

Объяснить произошедшее забывчивостью было нельзя. Все они знали Николая Ладогина дольше, чем я сам.

За чаем Вера сидела возле Трефиловой. Они рассматривали гребень, который Соколова вынула из волос; Яворская рассказывала о шляпе, потерявшей перо во время спектакля. Вера смеялась и задавала вопросы. Она была довольна вечером, и мне не хотелось, чтобы из-за чужого воспоминания исчезло все, что только что между нами произошло.

Когда начали подавать экипажи, я подошел к ней в передней.

Вера стояла возле зеркала. Сценическую шляпу уже убрали, теперь на ней была собственная, небольшая, с темной лентой. Она поправляла волосы и, заметив меня в отражении, немного повернулась.

— Николай, вы сегодня все-таки победили свой страх сцены.

— С вашей помощью.

— Зато я получила удовольствие. Вы видели, как смеялась Лидия Борисовна?

— Видел. И как вы потом слушали ее — тоже.

Вера улыбнулась, но тут же опустила глаза к перчаткам.

Из гостиной вышла Корсакова.

— Вера, Лидия Борисовна предлагает вас подвезти. Они с Верой Александровной уже собираются.

— Благодарю, я поеду с ними.

Хозяйка вернулась за забытой накидкой Яворской. Я дождался, пока она отойдет.

— Я хотел сегодня еще побыть с вами.

— Мы и так весь вечер вместе.

Она сказала это мягко, без намерения уколоть, но я вспомнил место рядом с Трефиловой, рисунок у окна, собственное довольство ее вниманием. Возражать было нечего.

— Мне хорошо с вами, Вера, — сказал я. — И я хочу увидеть вас завтра. Когда можно зайти, чтобы поговорить спокойно?

Она посмотрела на меня внимательнее.

Я не стал добавлять ничего про прошлое, про чужую неудачную шутку, про то, что все было иначе. Сегодня я и без того успел запутаться в приготовленных объяснениях.

Вера медленно натянула перчатку.

— После шести обычно потише. Только я могу быть занята.

— Подожду.

Она еще немного помолчала, затем сама протянула руку.

— Приходите, Николай.

Я удержал ее пальцы. На этот раз она не высвободила руку сразу, и мы успели посмотреть друг на друга без свидетелей — пока из гостиной не показалась Трефилова.

У крыльца ждал экипаж. Я помог Вере подняться, подобрал край юбки, чтобы его не прижало дверцей. Яворская уже устраивалась напротив. Трефилова напомнила о копии рисунка.

— С обозначениями, — уточнила она. — А то вы забудете, для какого знатока готовите.

— Не забуду.

Вера слышала нас. Она поправила на коленях накидку, затем посмотрела на меня.

— До завтра.

— До завтра.

Когда экипаж тронулся, она еще раз кивнула из окна.

Я остался на нижней ступени. С мостовой тянуло сыростью, от лошадей — теплым кожаным запахом упряжи. Над крышами держался светлый вечер; возле подъезда уже зажгли фонарь.

Корнеев вышел, застегивая пиджак.

— Хорошо показали, Николай. Внуку расскажу — не поверит.

— Приводите на следующий показ.

— Я бы его на машину вашу привел посмотреть, когда соберете. Все спрашивает, как она без лошади поедет. Сделал себе возок, толкает по полу и уверяет, что это мотор работает.

— Когда выкатим, позову обоих.

Мастер усмехнулся, потом полез во внутренний карман.

— А это вам.

Он протянул плотную карточку. На ней были отпечатаны адрес новой мастерской и дата открытия — восемнадцатое июня. Мое имя Корнеев приписал от руки.

— После насосной сдачи, как условились. Придете?

Я провел пальцем по краю бумаги.

— Приду, Павел Фомич. Хочу посмотреть, как вы устроитесь.

Он заметно обрадовался, хотя постарался это скрыть.

У экипажа Буров разговаривал с приятелем Зотова. Тот вновь объяснял что-то о своем двигателе. Увидев мастера, торговец посторонился, освобождая ему место возле гостя.

— Завтра я к восьми, — сказал Корнеев. — По насосу еще раз все посмотрим.

— К восьми.

Мы пожали руки. Ладонь у него была широкая, сухая, с твердыми подушечками под пальцами. Завтра этой рукой он еще подвинет ко мне чертеж, покажет ошибку, попросит не торопиться с решением.

Потом перестанет приходить.

Я убрал приглашение и вернулся к дверям: Миша как раз выносил ящик с аппаратурой.

— Давайте с этой стороны, — сказал я, берясь за ручку.

Петр Андреевич проверял укладку возле поданного возка. Светящаяся трубка лежала в отдельном футляре и теперь выглядела скромнее всех остальных принадлежностей. Преподаватель прикрыл ее мягкой тканью, пересчитал подставки и поблагодарил Мишу.

Ученик помедлил.

— А на следующий показ можно матушку привести?

— Можно, — ответил Петр Андреевич. — Напомните мне, когда будем готовиться.

— Ей рассказать трудно, — объяснил Миша. — Она ведь не видела.

Я условился с преподавателем насчет записки. Ученик помог затянуть ремень на ящике и до самого возвращения в дом прятал улыбку.

В гостиной стало просторно. Корсакова распоряжалась насчет посуды, Розен с Федосьей укладывали украшения. Лиза и Аркадий стояли возле большого свертка с коробками и подставками.