Японцы задавали обстоятельные вопросы о точной обработке и подготовке рабочих. Переводчик едва успевал записывать. Я отвечал, доставал чертежи, потом передал разговор начальнику бюро и остался слушать. Передо мной лежало предложение о покупке права выпуска двигателя. Я разгладил ладонью угол листа и вдруг вспомнил письмо о ранении Шатова, которое когда-то читал за этим же столом.

За чертежи и обучение японцы платили сразу; дальнейшие отчисления зависели от числа выпущенных двигателей. Часть ответственных узлов собирались покупать в России, остальные — постепенно осваивать у себя. Условия обсуждали придирчиво, торг затянулся до вечера. Я, обычно устававший от таких заседаний, на этот раз даже отказался от обеденного перерыва: мне нравилось слушать, как покупатели спорят о цене на то, чему приехали учиться у моих инженеров.

В 1942 году Буров пригласил меня к себе. Разговор сначала шел о торговых предприятиях: Григорий передавал управление наследникам и хотел заранее разобрать договоры с заводами. Слышал он уже хуже, просил повторять цифры, зато спорную оговорку заметил раньше молодого поверенного. Когда с бумагами закончили, велел проводить нас в помещение, где хранился первый ладогинский экипаж.

Машина стояла под чехлом. Буров придержал его с одной стороны, пока служащий освобождал колеса, и отступил, давая мне подойти. Кузов за эти годы подновляли, часть обивки заменили, однако заводскую табличку сохранили. На борту оставалось и торговое имя Бурова.

Я положил ладонь на край сиденья. Припомнил июньский двор, Шатова за управлением, Михаила у ворот. Тогда я провожал машину и злился на каждого, кто видел в продаже удачное завершение дела. Сейчас мне захотелось позвать Веру: она лучше всех знала, как тяжело дался тот день.

— Забирайте в ваше техническое собрание, — сказал Буров. — Только в описи отметьте, от кого получена. Мои все равно передадут ее туда, а я хотел бы сам увидеть, где поставите.

Я спросил, останутся ли у семьи бумаги по первым поездкам. Буров ответил, что часть уже разобрали, и позвал служащего за коробкой. Торговую надпись на кузове решили сохранить. Когда поверенный предложил обновить ее золотом, мы оба одновременно возразили; Буров первым засмеялся и махнул рукой, предлагая мне объяснить причину.

Экипаж поставили в старом заводском корпусе на Большой Колтовской. Здесь оставили часть раннего оборудования, рядом устроили комнаты для занятий и хранения документов. Я обошел машину, присел возле маленького двигателя, потом долго разглядывал современный грузовик, стоявший во дворе. За чертежами и годичными отчетами я как-то упускал из виду, насколько крошечным был мой первый мотор.

На первый осмотр приехал Шатов. Шел медленно, опираясь на руку сына, но возле экипажа выпрямился и попросил пустить к месту водителя. Я помог ему подняться. Шатов взялся за рычаг, некоторое время смотрел перед собой, затем недовольно подвигал локтем.

— Рычаг позднее отгибали, — сказал он. — Уже у Григория служил. Рука уставала, вот и переделали. Вы по первому чертежу его назад поставили, а ездил я с другим.

Об этом в заводских бумагах ничего не нашлось. Алексей достал тетрадь, сел рядом и стал расспрашивать. Шатов объяснял охотно, временами сердился на собственную память, а сын напоминал о записях, оставшихся дома. Среди них были расходы на горючее, замечания о дорогах и перечни мелкого ремонта; Шатов вел их много лет, а потом показывал ученикам.

Рисунок первого рейса семья оставила у себя. С музеем договорились о копии, и Алексей съездил посмотреть оригинал: лист по-прежнему висел в комнате, где когда-то его поместила жена Шатова. На обороте сохранилась дата. Записи водитель обещал передать позже: время от времени к нему еще приходили молодые наставники, и он доставал тетради, показывая, как учил людей замечать неисправность до остановки в дороге.

В соседней комнате показывали работы учеников Глухова. Самого Степана уже несколько лет как похоронили, но его тетрадями продолжали пользоваться при подготовке мастеров. Я узнал знакомую пометку возле размера и вспомнил, как Глухов однажды задержал работу, которую я требовал закончить поскорее. Мастер, проводивший занятие, объяснял ученикам ту же ошибку уже на другой детали.

Бумаги Корнеева принесла дочь. Павел Фомич умер еще в тридцатых годах; часть его записей относилась к Ладогиным, часть — к службе Бурова. Алексей разложил все по времени и попросил меня рассказать о первых годах. Я долго рассматривал лист с перечнем исправлений, затем начал с того, как Корнеев остановил привод возле моей руки в январе девяносто пятого.

После записи Алексей прочел приготовленную подпись к портрету. В ней Павла Фомича назвали одним из основных специалистов раннего завода и создателем школы ремонтников. Я придвинул лист и вписал несколько работ. Увлекся, занял оборот, припомнил первые испытания и только потом сообразил, что всего этого под портретом никак не поместить. Алексей забрал лист для книги, а подпись мы составили заново.

Михаил в те годы руководил отдельным конструкторским бюро. В нем разрабатывали семейство дизелей: несколько моторов разной мощности с общими поршнями, гильзами и рядом других частей. Покупатель выбирал нужный двигатель, а на заводе получали возможность делать крупные партии одинаковых изделий. Первые расчеты я разбирал вместе с Михаилом, затем тот потребовал дать своим инженерам закончить работу самостоятельно.

Спорили мы долго и сердито. Михаилу было уже за шестьдесят, и терпеливого ученика я мог найти в нем разве что по старым фотографиям. На испытания нового мотора он пригласил меня, когда все было готово, сам провел осмотр и представил людей, отвечавших за отдельные решения. Я задавал вопросы; Михаил иногда отвечал, иногда поворачивался к молодому инженеру и ждал, что скажет тот.

Двигатели приняли в производство. На очередном обсуждении я заметил свою пометку в чертеже и обнаружил, что ее отклонили. Мне показали результаты проверки, объяснили причину, и пришлось согласиться. Домой я вез папку на коленях и все возвращался к одному листу: решение, принятое инженерами, оказалось изящнее моего собственного.

В конце сороковых изменили управление всей группой. Павел руководил производством еще с довоенных лет; теперь за ним закрепили право решать вопросы, с которыми прежде ездили ко мне. Я остался председателем совета и крупнейшим владельцем. Исполнение заказов, назначения на заводах и текущие расходы передали правлению, в котором вместе с Павлом работали директора предприятий и приглашенные специалисты.

Среди них был инженер Георгий Сомов, прошедший путь от сборочного участка до большого завода. В семейных разговорах его фамилию произносили часто: Павел спорил с ним о сроках, Аркадий ценил умение держать обещания покупателю, я сердился за привычку возвращать плохо подготовленные предложения. Когда Сомов однажды отложил проект, поддержанный мной самим, пришлось представить недостающие расчеты. Через месяц проект приняли, изменив объем первой очереди.

Семейные доли приносили доход, но назначение на должность зависело от совета. Павел согласился с этим раньше, чем я ожидал. Своему старшему сыну он сам отказал в руководящей работе, посоветовав сперва закончить учебу и провести несколько лет на заводе. Я узнал о семейной обиде от Веры, попробовал было заступиться и осекся: внука я любил, а поручить ему большой участок сейчас тоже поостерегся бы.

По вечерам я все еще открывал портфель раньше, чем снимал пальто. Вера привыкла забирать из моих рук шляпу и спрашивать, сколько времени я собираюсь потратить на бумаги. Иногда я называл полчаса, она молча ставила часы рядом с папкой. В другие дни сама просила помочь разобрать расчет по лавке, которую теперь вели преемницы, и тогда ужин откладывался по ее вине.

Своими деньгами Вера распоряжалась по-прежнему. Оплачивала обучение нескольким девушкам из художественной школы, заказывала работы Дуне и выбирала украшения по собственному вкусу. Я однажды сломал тонкую застежку, пытаясь открыть ее поспешно, и потом сам ездил объясняться в мастерскую. Дома признался, что мастер велел обращаться с брошью бережнее; Вера с удовольствием выслушала весь разговор и только после этого простила.