— Меня звали Андреем Лебедевым, — сказал я. — Мне было пятьдесят два года. Я жил в две тысячи двадцать пятом году и работал с автомобилями. Потом случилась авария, а очнулся я здесь, на заводе, в январе прошлого года.

Вера смотрела на меня, ожидая продолжения. Я объяснил, что помнил последним, как увидел незнакомые лица, как услышал имя Николая. Старался говорить последовательно, хотя при воспоминании об аварии опять пересохло во рту. Пришлось отпить чаю; чашка стукнула о блюдце громче, чем хотелось.

— После удара тебе это привиделось? — спросила Вера. Она придвинулась, заглядывая мне в лицо. — Коля, ты уверен, что все это было?

Я ответил, что уверен. Помнил прежнюю работу, людей, дом, повседневные мелочи, о которых редко вспоминал прежде. Целая жизнь сохранилась в памяти, и она была такой же настоящей, как Нижний, где мы гуляли летом. Я мог рассказать о вещах, которых здесь еще никто не делал, но и это вряд ли объяснило бы Вере, что со мной произошло.

Вера убрала руку. Долго смотрела на стол, затем спросила, что стало с прежним Николаем, тем человеком, которого знали Елизавета и Аркадий. Я ответил, что этого понять так и не сумел. Все, что мог рассказать о пробуждении, уже рассказал ей.

Она встала и отошла к окну. Я остался сидеть, хотя хотелось подойти, обнять, вернуть ее на прежнее место. Из лавки донесся стук: помощница убирала последние вещи. Вера дождалась, пока внизу закроют дверь, и повернулась.

— В Нижнем я тебе о себе рассказывала. Ты помнишь, мы над рекой сидели? — спросила она. — Ты тогда собирался мне это сказать?

Я помнил тот вечер. Она устала, присела на скамью и рассказывала о доме с цветными стеклами, который любила в детстве. Я слушал, расспрашивал и чувствовал себя счастливым. Теперь пришлось признаться, что и тогда думал о признании, а потом опять отложил.

— Я боялся тебя потерять, — сказал я. — Сначала думал, что все как-нибудь объяснится. Потом мне стало хорошо здесь, с тобой, и говорить оказалось еще труднее.

Вера отвернулась. Я услышал, как она втянула воздух, и поднялся, но она остановила меня ладонью. Я сел обратно. Мне было мучительно видеть, что я сам причинил ей эту боль, и все же взять слова назад я бы уже не смог.

Она расспрашивала еще долго. О людях, среди которых я жил, о возрасте, о том, могу ли однажды исчезнуть и вернуться туда. На последний вопрос я ответил, что способа вернуться не знаю. Если со мной это случится снова, я даже представить не могу, отчего и как.

— Мне нужно подумать, — сказала Вера, когда я умолк. Голос у нее был усталый. — Уходи пока, Коля. Сегодня я больше ничего понять не сумею.

Я надел пальто и задержался у двери. Вера стояла возле стола, держась за спинку стула. Я сказал, что приду, когда она захочет меня видеть, и вышел. На лестнице пришлось остановиться: я так торопился уйти, что едва не оступился в темноте.

На следующий день работал до вечера. Закончил все необходимое, затем взялся за то, что можно было поручить другому, и окончательно испортил настроение Глухову. Тот молча забрал у меня измерительный инструмент, повторил уже выполненную проверку и показал результат. Я кивнул, извинился за придирки и ушел в контору.

Записку Веры принесли перед самым закрытием. Она просила зайти завтра, до отъезда в Нижний. Я прочел ее стоя, потом сел и еще раз развернул небольшой листок. До этого старательно обходил мысль, что Вера может больше меня не позвать.

Встретились в лавке после окончания торговли. На этот раз она задавала вопросы спокойнее, но порой смотрела на меня так пристально, что я терял начало ответа. Веру особенно тревожило, каким человеком я чувствую себя теперь: молодым Николаем или тем Андреем, которому было пятьдесят два.

Я рассказал, как порой ловлю себя на желании поучать Аркадия, словно старший, а потом сам увлекаюсь работой и совершаю ошибки, которых давно должен был научиться избегать. Вера попросила объяснить подробнее. Мы проговорили до позднего вечера; прощаясь, она позволила мне поцеловать себя в щеку, но о свадьбе еще ничего не сказала.

В Нижний я отправился вместе с Нефедовым. Тот прошел обучение на заводе и вез домой тетрадь с записями; экипаж отправили заранее. В вагоне механик охотно говорил о будущей работе. Я слушал, поправлял его расчеты и был благодарен за необходимость думать о дороге, погрузке и расходе горючего.

Ознобишин встретил нас у склада. Подъезд отсыпали, мешавшие телеги переставили, настил исправили. Я осмотрел сделанное, сверил размеры и попросил приготовить обычный груз. После долгих недель, когда все приходилось объяснять письмами, мне было приятно самому пройти по дороге и увидеть, что хозяин выполнил договоренность.

Пятнадцатого октября шел мелкий дождь. Бумагу укрывали сразу после погрузки, Нефедов проверял крепления, а Ознобишин стоял рядом с часами. Я заметил, что механик волнуется, и задал ему обычный вопрос о порядке осмотра. Тот ответил, поправил съехавшую фуражку и занял место управления.

Экипаж прошел маршрут с грузом. На дальнем складе пришлось ждать разгрузки другой повозки; Ознобишин записал задержку отдельно и довольно сурово расспросил приказчика, почему работы назначены на одно время. При обратном осмотре упаковка бумаги оказалась сухой. Нефедов сам показал хозяину, где будут храниться принадлежности и что ему потребуется для ухода за машиной.

В конторе Ознобишин еще раз прочел порядок обращения за помощью. Затем подписал приемку и распорядился выдать семьсот пятьдесят рублей остатка. Я убрал бумаги, вышел во двор и увидел, как рабочие снова подходят к кузову с грузом. Хозяин решил использовать экипаж до конца дня, и Нефедов уже спорил с грузчиком о размещении тюков.

Я постоял возле машины, слушая их. Вмешиваться пока было незачем: механик помнил, чему его учили. Нефедов заметил меня, улыбнулся и махнул рукой. Я ответил тем же жестом и отправился к Сухову.

Тот ждал во дворе возле собственного экипажа. По его лицу сразу было видно, что случилась неприятность. Двигатель работал исправно; беду обнаружили при поездке с полной нагрузкой — на повороте колесо задевало кронштейн кузова. До этого Сухов показал порожнюю машину четырем покупателям и принял от них задатки.

— Поторопился, — сказал он, опускаясь на корточки возле колеса. — Вот здесь посмотрите. Пустой ездил сколько угодно, а нагрузили — сразу видно.

Я присел рядом. На кронштейне были свежие потертости. Сухов уже хотел перенести его, но опасался, что простой переделкой отделаться не удастся. Мы нагрузили стоящий экипаж, сверили зазоры и посмотрели, как при этом меняется посадка кузова. Когда повернули колеса, Сухов сам указал мастеру место, которое следовало изменить.

Я помог составить порядок повторного испытания. Дальше Сухов распоряжался сам, доставая чертежи и проверяя размеры. Он сердился, говорил громче обычного и несколько раз возвращался к первому показу, словно еще мог отменить тот день и собственную поспешность.

Один покупатель пришел за задатком, пока я оставался в мастерской. Сухов пересчитал деньги, отдал их и выслушал неприятные замечания. Когда посетитель ушел, он долго складывал расписку, никак не попадая по прежнему сгибу. Потом попросил меня посмотреть письмо остальным троим: хотел честно объяснить переделку и пригласить их на новый показ.

На обратном пути я перечитывал записку Веры. Она просила сообщить о возвращении, и в этой короткой просьбе я теперь находил столько обнадеживающего, что сердился на себя за доверчивость. В Петербурге заехал на завод, передал деньги Лаптеву и получил от Аркадия подписанный договор Елисеевых. Семнадцатого октября Панов оформил его окончательно, оплату за пробу уже внесли.

К Вере я пришел вечером. Она открыла дверь, посмотрела на меня и сразу спросила, как прошла приемка. Я ответил, что все закончено, Ознобишин рассчитался. Вера кивнула, помогла снять пальто и провела меня в комнату.

Чай был приготовлен на двоих. Я сел, но к чашке не притронулся. Вера заметила это и тоже оставила свою на столе.