Следующее движение позволяло повторить опыт: молоточек звонка встряхивал трубочку, крупинки смещались, и ток снова проходил через них плохо. Звонок умолкал, а прибор уже был готов отозваться на новый сигнал. Попову не нужно было после каждого разряда подходить и поправлять трубочку руками.

В стороне от приемника стояло устройство, дававшее искровой разряд.

Когда между его металлическими частями с сухим треском проскочила искра, на другом конце стола зазвенело.

Я выдохнул, только теперь заметив, что задержал дыхание. Попов повторил опыт, и несколько человек поспешно повернули головы, стараясь уследить за обеими установками. Сзади скрипнул стул: кто-то привстал, заслонив свет.

— Между ними ведь нет провода? — негромко спросила Трефилова.

— Нет.

— А звонок откуда берет силу?

— От своей батареи. Искра только заставляет прибор включить ее.

Она посмотрела на приемник еще внимательнее.

— Значит, туда пришел знак.

— Именно, — ответил я и с удовольствием взглянул на нее: главное она уловила сразу.

Звонок дребезжал самым обыкновенным образом, а у меня от этого звука по спине пробежал холодок. В прежней жизни я мог полдня слушать радио в машине, не задумываясь, откуда берутся голоса. Здесь, в нескольких шагах от меня, человек добивался того, чтобы на искру отозвалась нехитрая установка, и каждый такой отклик заставлял меня улыбаться.

Вот бы Михалыч услышал! Он бы первым делом полез разглядывать молоточек. Я даже представил, как вечером звоню ему и рассказываю, и от этого привычного движения мысли защемило под ребрами. Когда Попов повторил опыт, я подался вперед вместе с остальными: хотел разглядеть, куда именно ударяет молоточек.

Со временем по воздуху станут передавать речь. Корабли смогут позвать на помощь, а водитель, не вылезая из кабины, услышит человека за десятки верст. Я представил свой будущий грузовик: он разгрузился у мастерской, а со склада уже сообщают, куда ехать за следующей партией. Не нужно возвращаться за распоряжением или посылать мальчишку искать шофера по дворам. Несколько таких машин могли бы работать на весь город.

До разговоров с движущейся машиной, конечно, еще далеко. Я посмотрел на стеклянную трубочку: если легкий удар меняет ее работу, как она перенесет булыжную мостовую? Начать пришлось бы со связи между неподвижными складами, а к экипажу искать другое решение.

На полях программы я записал: «Связь со складом. Задания в пути». До этого очередь дойдет нескоро, но о такой возможности стоило помнить.

Перевернув программу, я снова взглянул на приемник. Про такую связь хотелось расспросить Попова после заседания; пока же следовало слушать, что он показывает сейчас.

После сообщения вопросы посыпались один за другим. Спрашивали о чувствительности порошка, о действии прибора после повторных встряхиваний, о посторонних электрических возмущениях. Кто-то заговорил о наблюдении атмосферных разрядов. Попов подходил к столу, показывал, терпеливо пояснял.

Я перестал смотреть на звонок и принялся записывать: какие опилки нужны, как заполняют трубочку, отчего меняется чувствительность. Все эти подробности Попов выяснял опытами; в школьном рассказе мне достались лишь фамилия и дата.

Трефилова положила перчатки на колени. Пока один из слушателей пространно объяснял свое возражение, она слегка нахмурилась, переводя взгляд с него на докладчика, а потом наклонилась ко мне:

— Они просят повторить, потому что сомневаются?

— Хотят понять, при каких условиях получается.

— А я уже поверила, — призналась она вполголоса.

Я едва удержался от смеха. Трефилова заметила это, но вместо обиды в ее глазах мелькнуло такое же веселье.

Когда слушатели начали подниматься, Сергей Дмитриевич подошел и предложил познакомить меня с докладчиком. Яворскую в это время приветствовала пожилая дама; Трефилова отошла к ним, но у стола задержалась, чтобы еще раз рассмотреть приемник.

Попову еще задавали вопросы. Кто-то рассматривал трубочку, придерживая очки у переносицы. Мы подождали, пока возле докладчика стало свободнее.

— Александр Степанович, позвольте представить, — обратился к нему Сергей Дмитриевич. — Николай Ладогин, владелец механического завода. Евгений Александрович Яковлев хорошо отзывается о его работе.

Попов пожал мне руку.

— Вы двигателями занимаетесь?

— Ими. Берем и небольшую точную работу. Благодарю вас за показ. Очень хотел увидеть этот прибор в действии.

Я приготовил несколько слов еще по дороге, а теперь забыл половину. Попов спросил, где находится завод; я ответил и зачем-то стал объяснять про удобный въезд со двора. Он терпеливо слушал. К счастью, возле стола понадобилось подвинуть установку, и я поспешил помочь.

Попов придержал латунную стойку, потянулся к зажимному винту и вынужден был развернуть основание. Головка винта находилась за держателем; чтобы добраться до нее пальцами, приходилось выворачивать кисть.

— Вы при перестановке всякий раз так ее разворачиваете? — спросил я.

— Приходится. Положение держателя нужно менять.

Он показал подвижный хомут на латунной ножке.

— Если головку вынести сюда, можно будет затягивать с этой стороны, не поворачивая основания, — предложил я, указав место.

Попов посмотрел на указанное место.

— Сделаете?

— Нужно знать размеры и что будет крепиться сверху.

Мы заговорили о высоте, зажиме и креплении к столу. Изолирующая головка у него уже имелась; нужна механическая стойка. Я набросал ее в блокноте, уточнил, сколько места следует оставить для руки. Теперь разговор шел легко: я представлял, как изготовить деталь и чем проверить.

Попов написал, куда адресовать письмо в Кронштадт, и попросил сначала сообщить цену. Мы условились обменяться рисунками.

От стола я отошел в превосходном расположении духа. Изготовление стойки займет несколько часов, заработаем мы на ней немного, но я уже представлял, как разложу перед Глуховым рисунок и скажу, кому нужна наша работа. Даже блокнот убрал во внутренний карман с необыкновенной бережностью.

Трефилова ждала Яворскую возле выхода из аудитории. Лидия Борисовна все еще разговаривала со знакомыми; ее спутница стояла у стены, пропуская расходившихся слушателей, и при моем приближении выпрямилась.

— Вам разрешат сделать такой же прибор? — спросила она.

— Только стойку к нему. Электрической частью Александр Степанович занимается сам.

— Вы после показа сразу пошли разглядывать винты. Я подумала, что-нибудь заметили.

Она, оказывается, наблюдала за мной, пока я толковал о винте. Я развернул блокнот, показал набросок и заметил, что объясняю уже куда подробнее, чем требуется. Трефилова чуть наклонила голову, заглядывая на лист. Закрывать его не хотелось.

— А какие двигатели вы делаете?

Я рассказал про завод и небольшие моторы для мастерских. Трефилова слушала, слегка склонив голову, а когда я упомянул экипаж, перебила:

— Настоящий? Чтобы ездить по улице?

— Для начала — возить небольшие грузы по городу.

— В Париже я слышала о таких машинах, — заметила подошедшая Яворская. — Вы хотите заказать одну и переделать?

— Строю свою. Двигатель у нас уже работает. Сейчас занимаемся охлаждением, чтобы не приходилось останавливаться из-за горячей воды.

— Значит, русский автомобиль? — уточнила Трефилова.

— Да.

Я расправил плечи и тут же заметил, что Трефилова следит за мной с улыбкой. Так и тянуло пригласить ее на первый выезд. Вместо этого рассказал, как мы испытываем мотор с грузовой нагрузкой; о сроке благоразумно умолчал.

Яворскую снова окликнули. Трефилова отступила к стене, пропуская двух споривших господ, и продолжила:

— А ездить на нем сможет кто-нибудь, кроме вас?

— Над этим тоже работаем.

— Тогда мне хочется посмотреть. Я понимаю, грузовая машина. Но место рядом с вами там найдется?

— Пока даже для меня нет готового сиденья.

Она рассмеялась, запрокинув голову ровно настолько, чтобы я увидел светлую полоску шеи над воротом. До этой минуты я замечал прежде всего ее внимание, а теперь разглядел и озорство. Мне немедленно захотелось сказать что-нибудь еще, лишь бы она снова так засмеялась.