— Хорошо. Когда появится, сообщите.

— Сначала придется поездить одному. Проверить управление, тормоза.

— Я не требую везти меня сегодня. Только прошу не забыть.

Мы вышли в коридор, где голосам отвечало гулкое эхо. Яворская остановилась впереди, возле дверей; Трефилова задержалась со мной и протянула руку.

— Если соберетесь на «Пробуждение Флоры», предупредите через Сергея Дмитриевича. Я узнаю, в какой вечер танцую.

— Постараюсь выбраться.

Она чуть прищурилась.

— Вы так говорите, будто уже знаете, что не выберетесь.

Я посмотрел на нее и понял, что привычной отговоркой отделываться совершенно не хочу.

— Выберусь, — пообещал я.

Трефилова улыбнулась, попрощалась и пошла к Яворской. Я смотрел, как она обходит остановившихся в коридоре людей, никого не задевая и почти не замедляя шага. Только когда обе скрылись за дверью, повернулся к Сергею Дмитриевичу.

Тот протянул мне забытое на стуле пальто.

Я поблагодарил его с таким достоинством, какое еще можно было сохранить при этих обстоятельствах.

Домой, на Большую Зеленину, я вернулся, когда в столовой уже поставили самовар. В передней Федосья, помогавшая Лизе с образцами и футлярами, вручила мне пакет, присланный Глуховым. Внутри лежал лист с подписью покупателя: ремонт принят, деньги получены, мотор отправлен. Просьбу осмотреть привод в столярной мастерской Степан Трофимович записал отдельно, без обещания немедленного выезда.

Я перечитал записку и с облегчением выдохнул. За весь вечер мастерская ни разу не потребовала моего присутствия, а работа была сделана и оплачена. Лист положил рядом с университетской программой и только после этого сел к столу.

Лиза и Аркадий уже пили чай. Сестра спросила, как прошло заседание, и спокойно ответить мне не удалось. Я изображал руками молоточек звонка, объяснял, как поворачивались слушатели после первого разряда, вспоминал вопросы. Лиза, не перебивая, отодвинула чашку подальше от моего локтя.

— Надо было с тобой ехать, — досадовал Аркадий. — А я представлял себе вечер над формулами.

— Формулы тоже были.

— Но ты их, к счастью, не принес.

Когда речь зашла о Яворской и ее спутнице, приятель сразу выпрямился.

— С Трефиловой тоже познакомился?

— Она сидела рядом.

— И что?

— Спрашивала об автомобиле. Хочет проехать.

Аркадий посмотрел на меня, потом на Лизу.

— А рассказ он начал со звонка.

Сестра рассмеялась, а я потянулся к самоварному крану, чтобы занять руки. Отпираться было бы глупо: по лицу Аркадия я видел, что он и без пояснений вполне доволен услышанным.

— В театр пойдем вместе, — объявил он. — Иначе ты непременно выберешь вечер, когда она не танцует, а потом скажешь, что балета не понимаешь.

Я возражать не стал.

Затем сестра напомнила о вечере у Корсаковой. Анна Сергеевна хотела собрать знакомых в мае; рисунки и украшения уже обещал привезти Розен, а Аркадий успел намекнуть хозяйке, что я могу показать нечто удивительное.

— Удивительное? — переспросил я.

— После твоего сегодняшнего рассказа отступать поздно, — ответил приятель с невозмутимым видом.

— Рассказ сегодняшний, а наобещал ты когда?

Аркадий предусмотрительно занялся чаем.

Я подумал об опубликованных опытах Теслы: стеклянная трубка, разреженный газ, свечение возле высокочастотного прибора. Собрать такую установку между обычными заказами мы бы не успели. Но Сергей Дмитриевич мог знать преподавателя, который уже повторял эти опыты и согласится привезти аппаратуру.

— Спрошу, — сказал я. — Пока ничего не обещайте.

Аркадий вздохнул, однако согласился.

Через два дня на Большую Колтовскую пришел рисунок от Попова. Мы уточнили размеры, условились о цене, и Глухов принял заказ. Мише досталось подготовить проверку готовой вещи.

Ученик сперва написал: «Поднять, закрепить, опустить». Степан Трофимович вернул ему лист.

— А с прибором сверху пробовать кто будет? Ты сначала убедись, что к винту подлезть можно.

Для примерки сделали деревянную болванку по присланным размерам. Она занимала место верхней части установки. Теперь Миша мог проверить, удобно ли взяться за винт и не придется ли при каждом движении выворачивать кисть.

К тридцатому апреля стойка была готова. Я повертел на ладони латунную ножку с подвижным держателем и широкой головкой зажимного винта. На свету виднелись тонкие следы обработки; края слесарь аккуратно снял, и заусенцев под пальцами не чувствовалось. Глухов проверил, не сползает ли держатель под условленным грузом, затем велел снять стойку и установить заново.

Присланный за ней человек повторил проверку сам. Работу приняли, условленную сумму передали Лаптеву.

Слесарь, доводивший зажим, попросил еще раз прочесть фамилию покупателя.

— Александр Степанович Попов, — сказал Миша.

— Тот, про которого хозяин рассказывал? Со звонком?

— Он.

Слесарь повторил фамилию вполголоса.

— Надо дома сказать. Все спрашивают, чего мы тут делаем.

Я задержался возле двери. Слесарь рассказывал Мише, как наверняка спросит жена: «А тебе-то какое дело до этого звонка?» — и показывал, что ответит. Они оба рассмеялись. Я дождался, пока повернутся ко мне.

— Без замечаний приняли, — сказал я. — Благодарю за работу.

К началу мая в нашей мастерской был готов обдув охладителя. Мотор по-прежнему стоял на испытательном основании; рядом поблескивали медные трубки, по которым проходила нагретая вода. Позади них мы установили крыльчатку. Ремень от двигателя вращал ее, воздух протягивало между трубками, и вода должна была остывать даже тогда, когда будущий экипаж остановится.

На первой пробе ремень пополз к краю шкива.

— Стой! — окликнул Глухов Мишу и сам остановил мотор.

Я успел увидеть, как край ремня навис над ободом, и досадливо выругался. Под натяжением немного повело крепление; шкивы, между которыми шел ремень, перестали стоять в одной плоскости. Пришлось усиливать опору и заново проверять положение валов. Все это отняло время, зато после следующего пуска ремень остался на месте.

К привычному стуку мотора прибавился ровный шум воздуха. Узкая бумажная полоска, привязанная в стороне от лопастей, вытянулась по направлению потока. Я поднес руку с безопасной стороны и с удовольствием почувствовал дуновение.

Миша следил за временем, я — за термометром. Испытательный тормоз мешал валу свободно вращаться, заставляя двигатель работать с усилием, будто тот вез груз. Температура поднялась и стала держаться возле одного деления.

Я еще несколько раз нагнулся к термометру, всякий раз ожидая, что столбик поползет выше. Миша уже начал поглядывать на меня; пришлось выпрямиться и перестать заслонять ему свет.

Мы выдержали условленное время, ослабили тормоз. Теперь мотор работал на малом ходу — так ему предстояло ждать возле закрытых ворот или во дворе, пока освободят место для выгрузки. Вентилятор продолжал вращаться. Вода понемногу остывала.

Я подозвал Антона Лукича Шатова, помощника складского механика и бывшего возчика, которого Панов отпустил к нам по предварительной договоренности.

— За ремнем смотрите. Если сбросит, вентилятор встанет, а сам мотор поначалу будет работать как ни в чем не бывало. Поэтому термометр все равно проверяем.

Он кивнул и обошел установку, разглядывая крепления.

После остановки на время воображаемой разгрузки мы вновь пустили двигатель и вернули нагрузку. Лишнего ожидания ради остывания не понужно было.

Корнеев сверил записи с мартовской пробой.

— Повторить надо.

Я уже в третий раз смотрел на термометр и все не мог налюбоваться неподвижным столбиком. Обошлись прежней водой, снова пустили мотор и продолжили работу без вынужденного перерыва! Корнеев подвинул ко мне мартовский лист, чтобы сравнить цифры, но я прежде пожал ему руку. Потом сверим — он ведь тоже видит, что получилось.

— Повторим. Антон Лукич, подготовьте следующий пуск сами. Посмотрите заодно, куда неудобно подбираться. Потом вокруг этого двигателя рама и борта появятся.