Московская фотография стояла рядом. Я повернул ее к свету, разглядывал молодую Веру и вытирал лицо, уже перестав стыдиться слез. Хотелось еще одного самого обыкновенного вечера. Пусть спросит про заказ, упрекнет за поздний приход, расскажет о покупательнице — я бы слушал, сколько она пожелает. Мне досталась новая жизнь, а этой встречи в ней все равно быть не могло.

К вечеру я вышел из комнаты. Мать остановилась в коридоре, собираясь что-то спросить, а я сам подошел и обнял ее. Потом позвонил сестре, выяснил, сможет ли она приехать в воскресенье, и стал расспрашивать, что привезти к обеду. Она удивилась моей обстоятельности. Я сказал, что соскучился, и услышал в ответ, что она тоже.

Весной я начал подолгу гулять. Узнавал улицы, останавливался у старых зданий, рассматривал то, мимо чего до аварии проходил ежедневно. Читал о войнах и договорах. Мукден, мир, после которого Вторую эскадру повернули домой, окончание европейской войны в семнадцатом году — все это я помнил по первым сообщениям, которые тогда приходили на завод. О событиях сорокового читал уже внимательнее, выясняя, что произошло после капитуляции.

Город сохранил прежнее имя. В семейных альбомах за 1941 и 1942 годы были дачные снимки, выпускные фотографии, дети у новогодней елки. На одном мальчишка в слишком больших рукавицах тянул санки, а младшая девочка сидела на них, завернувшись в одеяло. Я задержался над обычной зимней прогулкой и долго разглядывал лица.

В прежней жизни я знал совсем другие фотографии этого города. Здесь дети выросли, потом сами обзавелись семьями. Я мог открыть следующую страницу, увидеть школьный класс, свадьбу, взрослого мужчину, в котором угадывался тот мальчик с санками. Перелистывал альбом и все возвращался к первому снимку, пока отец не спросил, что я там нашел. Ответить сразу я не смог.

Сестра свозила меня в школу Елизаветы. Там учили рисунку, работе с материалом, изготовлению украшений; в небольшом собрании показывали ранние вещи и учебные образцы. Я увидел цветок со створкой, за которой помещался миниатюрный портрет, и попросил остановиться возле витрины.

Под вещью стояли имя художницы, название мастерской и сведения о заказе. Рядом был рисунок с переделанным после примерки креплением. Сохранили образцы Федосьи и объяснения, которые оставила ее дочь. Работы самой Дуни выставили отдельно, под ее именем. Я переходил от одной витрины к другой, разглядывал знакомые линии и мысленно торопил Лизу: посмотри, сколько здесь твоего, сколько людей этому учатся.

О ней и Аркадии знали много. Публиковали их письма, разбирали замыслы украшений, хранили договоры, которые друг составлял уже почти лишившись возможности ездить. Я узнал на копии исправленную оговорку и улыбнулся. Так и видел, как он отодвинул лист, потянулся к трости и велел позвать человека, обещавшего покупателю лишнее. А потом наверняка пошел к Елизавете жаловаться на молодых служащих и остался обсуждать ее рисунок.

К первому экипажу мы приехали с отцом. Возле машины толпились школьники. Я подождал, пока экскурсовод уведет их дальше, подошел к ограждению и увидел на кузове торговое имя Бурова. Заводская табличка тоже сохранилась. Я когда-то так сердился, глядя на эту машину у Григория, а теперь был благодарен ему за то, что уберег ее.

Рычаг стоял правильно — так, как просил вернуть Шатов. Вспомнилось, как помогал старому водителю подняться к сиденью. Рядом показывали копию рисунка первого рейса; оригинал оставался у его потомков. Семья разрешила воспроизводить лист вместе с записями эксплуатации.

Я положил ладонь на деревянное ограждение и долго разглядывал маленький мотор. В нынешней жизни бывал здесь школьником, водил приятелей, пересказывал несколько выученных историй. Теперь вспомнил, где обжег пальцы, какое крепление приходилось подтягивать, как прислушивался к работе перед первым выездом. Мне захотелось забраться внутрь, взять инструмент и проверить знакомый узел. Пришлось убрать руку с ограждения и посмеяться над собой: реставраторы вряд ли обрадовались бы такому рвению.

В соседнем зале лежали тетради Глухова. Его ученики составили пособия и открыли школу мастеров; название сохранили после нескольких переездов. Корнееву посвятили раздел о подготовке ремонтников. Я нашел в описи те самые работы, которые когда-то вписывал на обороте листа, дополняя подпись к портрету.

Отец спросил, почему я смеюсь. Рассказал ему, как увлекся, исписал обе стороны, а Алексей забрал лист для книги, потому что под портретом текст уже никак не помещался. Отец выслушал, посмотрел на старый почерк и долго стоял рядом. Я был рад, что приехал с ним: одному здесь было бы слишком тяжело.

Михаил пережил меня на несколько лет. Подготовленный им руководитель продолжил моторное направление, позднее выделились самостоятельные бюро. Читая их названия, я узнавал предприятия, с которыми работал сам. У одной из фирм наш испытательный центр покупал силовые модули. Я несколько раз перечитал эту связь, вспоминая мальчишку у заводских ворот, и подвинул отцу страницу, чтобы он тоже посмотрел.

На обратном пути мы остановились возле посадочной площадки. Там стояла машина марки Сухова, принадлежавшая городской службе перевозок. Нижегородская мастерская выросла в самостоятельную группу, конкурировала с Ладогиными и держала несколько сильных направлений. Отец рассказывал об их последнем споре за большой заказ, а я слушал и вспоминал шестой двигатель первой партии. Тогда еще проверяли, сумеет ли Сухов вообще изготовить передачу как следует.

На работу я вернулся в мае. Пока занимался наземными делами, знакомился с материалами по аварии, проходил назначенные проверки. Коллеги встретили шумно, но через четверть часа уже спросили, куда я дел замечания, оставленные перед вылетом. Я нашел папку, показал — и вдруг так обрадовался этой обычной просьбе, что сам себе удивился. Здесь меня ждали, у меня оставалась работа, которую я умел делать.

Антон принес запись посадки. На экране опытная машина снижалась к площадке, затем резко накренилась. Я сразу вспомнил давление ремня, предупреждение, собственное движение рукой. Попросил остановить запись и некоторое время молча смотрел на изображение.

В креплении одного подъемного модуля обнаружили трещину. По излому установили, что она появилась до удара о площадку; под нагрузкой деталь разрушилась, модуль отклонился, автоматика отключила его. На этой машине проверяли новый узел. У серийных аппаратов стоял другой, давно освоенный.

Оставшимися двигателями удалось выровнять корпус, однако погасить снижение до касания земли уже не успели. Кабина выдержала удар. Смялись предусмотренные для этого элементы крепления сиденья, ремни удержали меня. Я смотрел на извлеченное кресло и с запоздалым испугом представлял, что могло произойти. Потом попросил назвать людей, которые занимались защитой кабины. Нескольких знал лично.

Крепление переделали, проверили на стенде, осмотрели остальные опытные машины и лишь затем возобновили полеты. Я прочел результаты, задал вопросы. Одного из инженеров встретил в коридоре, остановил, пожал руку и поблагодарил. Он сначала удивился, потом понял, о чем речь, и стал расспрашивать о здоровье. Я отвечал и все держал его руку, пока сам не заметил, что хватит уже: человек собирался идти по своим делам.

Через несколько дней мне показали машину следующего поколения. Часть решений помнил по предварительным обсуждениям, но теперь рассматривал все с новым любопытством. Просил открыть кожух, уточнял, как обслуживают узел, возвращался к расчету массы. Девушка из конструкторского отдела терпеливо объясняла и наконец дала образец в руки.

Я подержал деталь на ладони и засмеялся. В прежнем 2025 году смотрел ролики опытных аппаратов, читал обещания, спорил, где такую технику смогут применять. Здесь ее годами выпускали серийно, а люди уже готовили следующую модель. Они придумали вещи, о которых я прежде даже не знал. Я стоял, расспрашивал молодую женщину и радовался, что она может объяснить мне новое.