Среди приложений оказалось письмо Анны. Она начала его еще при моей жизни, отправила из места, где восстанавливалась, а доставили уже после похорон. Алексей сохранил конверт и коротко объяснил обстоятельства получения. Я дважды перечитал эту помету, прежде чем открыть письмо.
«Папа, врач наконец разрешил мне понемногу заниматься. Я уже устала всем объяснять, что лечить людей и самой лечиться — занятия разные, а домашние теперь ловят меня на каждом лишнем шаге. Как только позволят дорогу, приеду. Приготовьте мою комнату, и пусть Павел оставит свои бразильские расчеты хотя бы на один вечер: я хочу застать вас обоих за ужином».
Я дочитал и разозлился с такой силой, что пришлось встать. Девяносто три года прожил, столько всего успел, а дождаться еще немного не сумел. Она собиралась ко мне. Я бы приготовил комнату, велел Павлу приехать, слушал бы их обоих, сколько хватило сил. Даже спорить с ними согласился бы, лишь бы посидеть вместе.
Дальше Анна писала о саде, о книгах, о знакомой, которая никак не выбирала время для посещения. Я читал медленно, почти слышал ее голос и все возвращался к словам о приезде. Потом снова открыл фотографию у больницы. Мне нужно было видеть, что она оправилась, что у нее впереди оставались годы работы, семейных обедов, забот о детях. Я хотел удержать в памяти эту Анну, а не ту, чью ослабевшую руку в последний раз боялся сжать покрепче.
На следующий день я нашел собственное свидетельство. Ограничение доступа истекло в 2014 году; оба запечатанных экземпляра сохранились, после открытия их сверили и оцифровали. Составитель описи осторожно назвал содержание необычным автобиографическим рассказом. Прочел, видимо, пожал плечами и добросовестно указал, что подтвердить изложенное по другим документам пока не удалось.
Я узнал почерк с первой строки. На второй странице зачеркнул слово и уточнил устройство испытательной установки. Возле рисунка бокса остался след от пальца: провел по влажным чернилам, выругался, а переписывать было лень. Второй экземпляр делал аккуратнее. Все это помнил, вплоть до усталости в руке и тяжелых очков, которые то и дело приходилось поправлять.
На экране стояло имя Андрея Лебедева. Дальше — возраст, профессия, мастерская, сообщение Михалычу. Он ждал звонка после семи. Я так хотел снова собрать своих людей, вернуть нормальную работу, перестать каждый месяц прикидывать, на сколько еще хватит денег. Теперь даже спросить о них было некого: эту жизнь здесь помнил только я.
Я написал свидетельство в 1962 году, раньше, чем родился Андрей Лебедев. Долго сидел над этой простой несообразностью. Пробовал сопоставлять даты, искать объяснение, потом посмотрел на кляксу возле рисунка и вдруг успокоился. Как бы это ни происходило, стол, перо, моя усталая рука и прожитая жизнь были настоящими. Мне больше не требовалось убеждать в этом самого себя.
В документе описывалась авария октября 2025 года. В нынешней жизни я тогда сдавал другую программу испытаний и ездил к сестре на день рождения. Помнил и тот вечер, и испытательный бокс Лебедева. За обеими жизнями стояли люди, которых я любил, работа, которую делал собственными руками, поступки, за которые отвечал. Разобраться, почему мне досталось столько, я пока не мог.
Отец вошел с чаем, увидел открытый документ и задержался у стола. Он знал эту запись, относился к ней как к странной подробности семейной истории. Я попросил его сесть и некоторое время смотрел на чашку, собираясь с духом. Перед свадьбой с Верой мне было почти так же страшно.
— Папа, я помню, как это писал, — сказал я. Потом пришлось повторить: с первого раза вышло слишком тихо. — Ту аварию я помню. После нее прожил здесь до шестьдесят четвертого года, а эту запись сделал за два года до смерти.
Он молчал. Я заговорил о Павле возле кровати, о письме Анны, о том, как показывал Алексею прежнее расположение ворот. Сбивался, перескакивал с одного года на другой, возвращался к уже сказанному. Хотелось изложить все разумно, а получалось так, будто я оправдываюсь. Отец слушал и лишь изредка просил пояснить, о ком идет речь.
Когда мать позвала ужинать, он попросил принести еду сюда. Я остановился: только что сообщил человеку, что помню его деда собственным сыном, и теперь боялся поднять глаза. Отец придвинул книгу, раскрыл фотографию Павла. Несколько раз посмотрел то на нее, то на меня.
— Я ведь его только старым знал, — произнес он. — О юности он рассказывал мало. Каким он тогда был? Вот когда начал на завод ездить?
Я стал рассказывать о первом серьезном споре, об упрямстве Павла, о том, как Вера обычно понимала сына раньше меня. Вспомнил случай, о котором Павел наверняка умолчал, и мы оба засмеялись. Отец слушал, возвращался к снимку. Я перестал подбирать доказательства и просто говорил о человеке, которого мы оба любили.
Просидели почти до рассвета. Он принес еще фотографии, стал объяснять, кто на них снят, и я расспрашивал с такой жадностью, что пришлось сделать перерыв: от долгого разговора разболелась грудь. Когда лег, отец поправил штору, убрал со стула одежду. Я удержал его руку, поблагодарил и еще немного подержал, прежде чем отпустить.
К бумагам Веры я долго не подходил. Находил другое занятие, возвращался к истории предприятия, перечитывал сведения об Анне. Мать заметила, какую страницу я всякий раз оставляю открытой, и однажды принесла небольшой футляр. В нем лежала записная книжка в коричневом переплете.
Я узнал ее сразу. Провел пальцами по краю, открыл первую страницу и прочел: «Если опять забудете реплику, посмотрите на меня. Амалия». По старой привычке поднял глаза. За столом напротив сидела мать, а я на мгновение ожидал увидеть Веру — молодую, довольную своей затеей, ждущую, когда до меня наконец дойдет.
Мать подвинула футляр, чтобы я мог положить книжку. Я кивнул, но продолжал держать ее. Хотелось восстановить тот день целиком: где стояли чашки, кто смеялся рядом, как Вера посмотрела на меня после того, как я прочел надпись. Я столько лет хранил подарок, а теперь боялся обнаружить, что забыл какую-нибудь мелочь.
В папке с бумагами 1896 года оказалось ее неотправленное письмо, написанное перед нашей свадьбой. На обороте Вера позднее пометила, что поговорили лично. Начиналось с имени Андрей. Я долго смотрел на обращение: она редко называла меня так, и каждый раз я чувствовал особенную близость, потому что это имя она знала только от меня.
«Я все возвращаюсь к нашему разговору. Хочу понять, как вы жили прежде, кого оставили и о чем теперь жалеете. Когда спросила, есть ли у вас родные, вы ответили так коротко, что я больше расспрашивать не решилась. Завтра все-таки спрошу. Мне хочется знать вас и тогда, когда вы сердитесь, ошибаетесь или боитесь за завод, а вы всякий раз стараетесь сначала привести дела в порядок и только потом приходить ко мне».
Я помнил этот разговор. Готовил объяснения, перечислял невозможные для нее вещи, следил за лицом: поверит ли, испугается ли, захочет ли еще видеть меня. Вера спрашивала, что я любил, с кем дружил, почему так долго молчал. Я отвечал торопливо, потому что ждал главного решения. Теперь понял, сколько тогда пропустил мимо ушей.
Мне захотелось ответить на письмо. Сесть, рассказать подробно, перестать оправдываться и наконец сказать все, о чем она просила. Я даже придвинул к себе лист бумаги, прежде чем сообразил, что делаю. Руки снова были сильными; я мог бы легко подхватить ее, донести по лестнице, обнять так, как давно уже боялся обнимать в старости. Позвать Веру было невозможно.
Дальше шли записки других лет. В одной она требовала сообщить, приеду ли я к ужину, потому что дважды велела задержать подачу. В другой писала о покупке для лавки: советоваться уже поздно, но мое мнение она выслушает с удовольствием. Я засмеялся, представив, с каким видом это было написано. Конечно, выслушает. Потом обстоятельно объяснит, где я ошибаюсь, и купит еще, если сочтет нужным.
Были письма из поездок, перечни подарков детям, записка с адресом, который никак мне не давался. На полях одного листа сохранилось пятно. Я вспомнил, как она отодвигала от меня чашку, если я слишком размахивался над столом, рассказывая о работе. Сколько вечеров мы так просидели! Я привык, что могу вернуться, открыть дверь и услышать ее голос, даже если она на меня сердится.
