Отец нашел меня у окна и взял под локоть. Я спросил, давно ли больница пользуется воздушными санитарными машинами. Он посмотрел на площадку, пожал плечами и ответил, что лет восемь, пожалуй; эта модель новее прежней, у нее удобнее загружать носилки.
Я сразу подумал об Анне. О том, как она возвращалась из госпиталя, едва держась на ногах, как рассказывала о больных, которых привозили слишком поздно. Мне захотелось показать ей эту машину. В груди еще болело, я опирался на отцовскую руку, а уже собирался искать дочь, чтобы немедленно все ей рассказать.
— Когда мне можно будет полететь? — спросил я. По отцовскому лицу понял, что поторопился, и тут же добавил: — Пассажиром, папа. На обычной машине, просто посмотреть.
Он обещал поговорить с врачом и повел меня обратно. Я несколько раз оглянулся. Белая машина уже скрылась у приемного отделения, но я все смотрел на площадку, надеясь, что прилетит еще одна.
После выписки родители повезли меня на Большую Зеленину. Я узнавал перекрестки, которые проезжал ежедневно до аварии, и одновременно вспоминал, где когда-то сворачивали экипажи. Несколько раз хотел показать отцу давно снесенный дом, спохватывался и смотрел дальше. Мать спрашивала, удобно ли мне сидеть; я отвечал рассеянно, затем сам находил ее руку на сиденье и благодарил.
Наш старый дом сохранился. Его перестраивали, соединяли комнаты, меняли лестницу в задней части, однако каменные ступени возле входа оставили. Я остановился перед ними. Здесь я придерживал Веру под локоть. Сюда Павел привозил первые самостоятельные чертежи. По этим же ступеням меня, маленького, вели на семейный праздник, а я канючил, потому что хотел остаться во дворе.
Отец ждал, пока я поднимусь. В прихожей пахло сушившейся одеждой и чем-то печеным. Я повесил куртку на привычный крючок и протянул руку к двери прежнего кабинета. Теперь в нем хранили семейные вещи и фотографии.
— Сначала поешь, — сказала мать. — Все здесь простояло больше полувека, еще полчаса простоит. Ты с утра опять одним чаем обошелся.
Пришлось послушаться. За столом я больше слушал, чем говорил: отец рассказывал о звонках с работы, мать — о моей младшей сестре, которая собиралась приехать. Я помнил нашу последнюю ссору из-за вещей, оставленных у меня в квартире, и уже прикидывал, как бы позвонить ей, чтобы приехала пораньше. В голове теснилось столько вопросов, но почему-то ужасно хотелось сперва увидеть всех дома.
После обеда отец открыл кабинет. Основной архив давно передали на профессиональное хранение; здесь оставались вещи, фотографии, копии документов. Я подошел к стене и сразу увидел Анну.
Она стояла на больничном крыльце в темном пальто, с букетом, который явно держала ради фотографа. Возле нее теснились люди в белых халатах. Я придвинулся ближе: дочь стояла сама, уверенно, слегка отвернувшись от того, кто пытался поправить ей цветы. На лице было знакомое выражение. Ей бы уже закончить эту церемонию и заняться делом.
— Какой это год? — спросил я. Хотел снять фотографию, но пальцы дрожали, и я убрал руки. — Это после операции? Папа, посмотри дату.
Отец ответил, что снимок сделан в семьдесят втором. Она тогда еще работала. После операции возвращалась постепенно, сперва принимала несколько часов, потом снова стала вести больных и учить молодых врачей.
Я слышал его и смотрел на букет. Анна держала его крепко, обеими руками. При нашей последней встрече ее пальцы едва сжали мою ладонь, и всю дорогу домой я думал, что могу потерять дочь. Теперь она стояла передо мной восемь лет спустя, сердитая на фотографа и совершенно живая. Выкарабкалась все-таки, упрямая моя девочка. Опять всех построила возле себя.
Мне пришлось опереться о стол. Я улыбался, кивал отцу и никак не мог задать следующий вопрос. Господи, сколько я боялся за нее в последние месяцы! Лежал в своей комнате, просил принести письмо, гадал по нескольким строчкам, насколько ей лучше. А она смогла вернуться в больницу, работала, лечила людей.
— Ты ее помнишь? — наконец спросил я. Отец удивился: конечно, помнил. Анна умерла в восемьдесят седьмом, когда ему было девятнадцать.
Я отвернулся от фотографии. Дата смерти была напечатана в книге, лежавшей рядом. Я прочел ее, потом снова посмотрел на дочь. Она прожила еще двадцать три года после меня. Успела так много, а я все равно жадничал: хотелось, чтобы где-нибудь сохранилась возможность позвонить, услышать ее обычное «папа, я занята» и обрадоваться даже этому.
— Я однажды руку от нее прятал, — заговорил отец. — Упал, запястье распухло, а мне завтра на каток. Она увидела, подождала, пока я все объясню, потом велела одеваться и поехала со мной к врачу. Всю дорогу я на нее дулся. Она еще и пирогов купила, ела со мной и про учебу расспрашивала, будто я вовсе ее не обидел.
Я стал расспрашивать, как она ходила, громко ли смеялась, по-прежнему ли таскала очки на цепочке. Отец пытался отвечать по порядку, а я перебивал, опасаясь забыть следующий вопрос. Он говорил о пожилой родственнице из собственного детства, а я узнавал свою дочь. Хотелось расспросить его до последней мелочи и одновременно помолчать, чтобы удержать в памяти все услышанное.
На большой фотографии 1969 года Павел сидел в саду среди родных. Немного ссутулился, постарел, смотрел на фотографа с терпеливым недовольством. Алексей стоял сзади, придерживая очки. Возле Анны устроились дети, а молодой мужчина держал младенца так далеко от пиджака, словно боялся испачкаться.
Я узнал Виктора, сына Павла. В молодости он бесконечно спорил о том, как следует учить инженеров, и однажды приходил ко мне жаловаться на отца. Теперь сам держал ребенка. Я переводил взгляд с младенца на Сергея Викторовича, пока тот не засмеялся.
— Да, это я. Мне там год с небольшим. Перед снимком облил отца компотом, вот он меня и держит подальше. Мама всегда эту историю рассказывала.
Я тоже рассмеялся, хотя в горле еще стоял ком. На снимке был мой правнук, родившийся после моей смерти. Рядом сидел мой отец, которого я знал с детства. Я вспомнил, как он учил меня держаться на воде, как сердился из-за разбитого окна, как молча приехал за мной ночью, когда мы с приятелями застряли за городом. Столько лет прожили вместе, а я теперь разглядывал его с голодным любопытством человека, которому вдруг показали продолжение собственной семьи.
Отец принес книгу Алексея. Первое издание вышло в 1967 году, позднее сын дополнял ее документами и новыми главами. Я начал с конца, нашел описание последних месяцев моей жизни и остановился на поправке о заводских воротах. Помнил, как показывал старый двор, как просил принести продолжение позже.
Теперь я мог его прочесть. Алексей дописал книгу, привел письма работников, сохранил мои спорные решения, объяснил расхождения между семейными рассказами и документами. В нескольких местах хотелось возразить. Я даже приготовил ответ — и замолчал, сообразив, что сказать его уже некому. Сын приводил источники, а я защищал давнюю обиду. Пришлось дочитать страницу и вернуться к примечаниям.
Бразильское предприятие все-таки построили. Павел согласился разделить работы на очереди, а для второй привлек новых участников и уменьшил семейную долю. Я задержался на этих строках. При жизни непременно стал бы спорить, требовать еще одного расчета, искать возможность сохранить больше за собой. Дальше Алексей перечислял затраты первых лет, трудности с выпуском, затем заказы и поставки в соседние страны. Павел сделал по-своему и справился.
Он прожил до 1980 года. В последние годы советом уже руководил преемник, а сын занимался отдельными проектами и подолгу жил за городом. На одной фотографии он в рубашке с закатанными рукавами показывал мальчику маленькую деталь. Мальчиком был Сергей. Я смотрел, как Павел склонился к нему, и узнавал собственную привычку: сперва дать подержать, потом объяснять. Сколько раз я так стоял рядом с ним самим.
Алексей умер в 1992 году. До последних лет отвечал на письма, помогал исследователям, требовал указывать происхождение каждой опубликованной копии. Передал архив на хранение, составил описи, позаботился о закрытых записях отца. На позднем снимке сидел за столом, где почти не оставалось свободного места, и смотрел мимо фотографа. Я невольно улыбнулся: опять отвлекли от работы, а он из вежливости терпит.
