Она выслушала молча, потом спросила, кто поедет вместе со мной и как будут передавать письма. Я объяснил все, что знал. Вера долго складывала детскую рубашку, хотя сложить ее можно было одним движением, затем положила на стол и попросила сесть рядом.

— Я знала, что ты поедешь, — сказала она. — Все равно надеялась, что обойдется. Только пиши, пожалуйста, даже когда писать особенно не о чем.

Отъезд назначили на декабрь. На вокзал меня провожали все: Павел расспрашивал о поезде, Анна держалась за материнскую юбку и сердито отворачивалась, когда я пытался поцеловать ее. Я поднял дочь на руки; она сразу обхватила меня за шею и прижалась щекой. Когда пришлось передать ее Вере, девочка вцепилась в воротник и расплакалась. Я торопливо поцеловал ее волосы, боясь, что сейчас сам скажу какую-нибудь глупость и останусь.

До места я добрался в начале 1905 года. По дороге узнал о падении Порт-Артура. Прочел сообщение, сложил газету и долго смотрел на свои руки: все еще надеялся, что здесь успеют сделать что-то иначе. Позже заставил себя перечитать сведения внимательно, отделяя известное от догадок попутчиков.

Михаил встретил меня у мастерской возле Мукдена. Осунулся, обветрил лицо, говорил отрывисто, словно все время прислушивался к работе за спиной. Обнялись мы неловко: прежде обходились рукопожатием. Я спросил о людях, а Михаил сразу повел показывать помещение.

Внутри было жарко и тесно. У станков работали железнодорожные мастера, военные механики и люди, которых прислали другие заводы. Ладогинские двигатели приводили часть оборудования. Возле стен лежали снятые детали, на доске были записаны срочные работы; по отметкам я быстро увидел, почему Михаил просил прислать еще людей определенного ремесла, а не просто работников.

Я начал с проверки запаса. Две нужные партии оказались на другом складе, в заявках их обозначили слишком общо. На нескольких установках стояли части разных выпусков, и механики тратили время, выясняя, что к чему подходит. Пришлось пересчитать все, уточнить обозначения, выделить людей для приемки и добиться доставки того, что уже месяц числилось отправленным.

Шатов пришел вечером. Пожимая руку, пожаловался на дорогу, потом сразу спросил о жене: я перед отъездом видел ее и привез письмо. Шатов убрал конверт за пазуху, однако продолжать разговор стал только после того, как отошел к лампе и прочел первые строки. Я оставил его на несколько минут одного.

Работали много. Иногда я забывал поесть, и Михаил приносил мне миску прямо к верстаку, где уже ждал человек с очередным вопросом. Для возвращения оборудования в строй часто хватало запасной части и нескольких часов; иногда приходилось просить специалистов другого предприятия. Я подписывал расходы, отправлял запросы, торопил доставку. За машинами приезжали одни и те же люди, и теперь я знал, кому приходится ждать из-за каждой задержки.

К концу января стало ясно, что к обещанному сроку домой я опоздаю. Написал Вере, какие работы остаются, и попросил еще три недели. Ответ получил уже в феврале: жена сердилась, что я так легко отмерил себе первоначальный срок, требовала назвать день отъезда и сообщала, что Павел считает дни по календарю. Я спрятал письмо во внутренний карман и вечером сам пошел к начальнику мастерских договариваться, кто примет дела.

В январских письмах Вера сообщила о стрельбе в Петербурге и погибших. Глухов подтвердил, что завод несколько дней стоял; люди искали родных, ходили узнавать о знакомых. Я прочел оба письма подряд, потом написал домой и долго правил первые строки, потому что любое утешение казалось пустым. Распорядился помочь семьям пострадавших и попросил Веру сообщать мне все, что удастся узнать.

Через несколько дней пришла весть о Шатове. Автомобиль на дороге попал под обстрел; водитель был ранен, Потапов, ехавший с ним к передовой мастерской, погиб. Я сначала переспросил фамилию. Потом велел показать, куда увезли раненых, и пошел так быстро, что Михаилу пришлось догонять меня у выхода.

Шатов лежал на низкой койке, бледный, с запекшимися губами. Нога была забинтована, поверх одеяла он держал руку, сжимая его край. Увидев меня, попытался приподняться. Я положил ладонь ему на плечо и сел рядом.

— Потапов? — спросил Шатов. Он смотрел прямо, и я ответил, что тот погиб. Водитель закрыл глаза, полежал немного, затем заговорил о том, как они ехали и где остановились.

Я выслушал все. Спросил врача о раненом, передал нужные сведения, договорился, кто придет утром. Уходя, услышал просьбу Шатова написать жене. Пообещал и на улице остановился возле стены, потому что никак не мог сразу вернуться в мастерскую.

Перед глазами стоял Потапов над письмом сыну, с карандашом в руке. Я помнил, как тот стер плохо нарисованное колесо и начал заново. Добравшись до комнаты, достал бумагу, начал с официального обращения, перечитал и зачеркнул. Написал снова, уже проще, сообщил, что Тимофей погиб, и долго сидел над этой строкой. За стеной разговаривали двое мастеровых; один вспомнил что-то смешное, другой засмеялся. Я положил перо, дождался, пока они уйдут, и продолжил письмо.

Вскоре японцы начали наступление под Мукденом. Я слышал от Лосева о давлении на восточный фланг, о новых требованиях к доставке, о резервах, которые готовили к передвижению. По первым сообщениям все опять казалось знакомым. Я помнил название сражения и поражение, но даты отдельных ударов, расположение частей и причины каждого решения восстановить не мог.

Лосев теперь ведал мастерскими и ремонтными командами при армии. У него были сведения о готовности оборудования, запасе и исправном транспорте; именно по ним проверяли, что можно обещать частям. За зиму ремонтные команды вернули в работу множество вагонов и повозок, восстановили оборудование, которое прежде пришлось бы отправлять в дальний ремонт. На нескольких важных участках запас создали еще до наступления.

Когда на востоке потребовали подкреплений, Линевич доложил, что на сокращенной позиции его войска смогут держаться имеющимися силами при своевременном подвозе боеприпасов. Из службы снабжения подтвердили: запас подан, обоз исправен, доставку обеспечат. Куропаткин отправил на восток лишь часть резерва, оставив остальные соединения ближе к центру до выяснения обстановки. Я узнал об этом от Лосева, который приехал проверить готовность мастерских к следующему перемещению.

Через несколько дней разведка подтвердила обход с запада. Сохраненный резервный корпус направили против армии Ноги, сохранив единое управление и заранее согласовав снабжение. Пехота шла пешком, орудия и большую часть грузов везли лошади. Автомобили работали на коротких пригодных дорогах; дальше их груз передавали на подводы.

Я видел эту подготовку со стороны мастерских. Ночью прибывали люди с требованиями, утром уходили исправленные повозки, машины и оборудование. Лосев требовал точных часов готовности и сердился, когда ему отвечали приблизительно. Я однажды назвал срок, который мог выдержать только при немедленной доставке материала, и добился, чтобы это условие тоже записали.

Контрудар начали, когда обходящие японские части уже растянулись западнее города. Известия приходили обрывками. Сначала сообщили, что удалось удержать дорогу на север, затем — что противник отходит на одном из участков. В мастерскую привезли захваченные орудия для осмотра, и я вышел во двор вместе с остальными.

Возле орудий стояли солдаты, усталые, грязные, возбужденные недавним боем. Один показывал товарищам вмятину, другой смеялся так громко, что на него оглядывались. Я подошел ближе, коснулся холодного металла и спросил, откуда привезли. Мне назвали место, которое я накануне искал на карте.

В следующие дни японцы пытались возобновить наступление. На востоке русские части удержали сокращенный участок обороны, на западе продолжили теснить обходившие город силы. Командование сохранило согласованность действий и снабжение; приказ об общем отходе так и не последовал. Японскому командованию пришлось отвести далеко выдвинувшиеся части, чтобы вывести их из-под новых ударов.