13–14 июня 1896 г. Петербург.

Утром в сарае разгружали заготовки. Двое рабочих поддели ящик ломиками, подложили под него короткие катки и подвинули к стене, туда, где стоял экипаж. Я остановился в дверях, мешая вынести освободившиеся доски.

Один из рабочих попросил посторониться. Я шагнул на свет и некоторое время смотрел, как они устраиваются: тяжелое железо положили ближе к выходу, мелочь собирались разобрать по полкам. Глухов давно просил освободить для этого сухое место. Теперь все помещалось, а мне хотелось придраться хотя бы к ширине прохода.

Михаил присел возле раскрытого ящика и взялся вытаскивать стружку. Ученик работал медленнее обычного, то и дело поглядывая на ворота. Когда я спросил, все ли привезли по накладной, он поднялся и ответил, что еще сверяет.

— Все кажется, Антон Лукич сейчас приедет, а мы тут наставили, — добавил Миша, отряхивая фартук. — Я и вчера ворота держал, пока он за угол свернул.

Я тоже успел посмотреть на улицу и поспешил заняться накладной. Бумагу придерживал на крышке ящика, пока Михаил называл и пересчитывал заготовки. Закончив, велел ему отнести лист Лаптеву и собирался выйти, когда заметил за полкой угол плотной бумаги.

Это оказался рисунок первого рейса, который Лиза когда-то оставила у нас. Кто-то убрал его подальше от инструмента, да так удачно, что пришлось вытягивать лист обеими руками, стараясь сохранить надорванный край. На бумаге лежала пыль; я смахнул ее рукавом и развернул рисунок к свету.

Сестра изобразила экипаж во дворе: деревянный кузов, уложенный груз, Шатова на сиденье. Антон Лукич вышел особенно хорошо. Он подался вперед, держал управление обеими руками и смотрел так сосредоточенно, словно за воротами его ожидала дорога через горный перевал. Впрочем, перед первым рейсом мы все были хороши. Я тогда трижды обошел машину и все равно вспомнил о какой-то мелочи уже после пуска.

Шатов хотел показать рисунок жене. Помню, долго разглядывал, спрашивал, похож ли, и просил сестру при случае нарисовать его еще раз, чтобы было что повесить дома. А этот лист считал заводским и брать стеснялся.

Я понес находку в контору. Лаптев, наш счетовод, уже разложил на столе бумаги за вчерашний день и подшивал погашенное обязательство Бурову. Я задержался возле его стула и еще раз прочел отметку о получении всей суммы.

Сегодня наступал срок платежа, которым я столько времени изводил себя и домашних. Вчерашних денег хватило: тысячу двести получили за экипаж, столько же прибавили из заводской кассы и вернули Бурову все две тысячи четыреста. Свободными оставались четыреста рублей; средства на жалованье и принятую работу Лаптев отложил отдельно. Отдавать их в последнюю минуту кредитору нам хотя бы удалось избежать.

Счетовод показал и ближайший платеж по старому долгу за семейный дом. С ним продолжали рассчитываться в прежнем порядке; продажей машины мы закрыли обязательство торговому дому, возникшее из зимних закупок для завода. Я попросил Лаптева заранее напомнить о платеже за дом и оставил его за книгами.

Прежде чем идти к Бурову, следовало заехать домой. Корнеев вчера попросил уточнить несколько обозначений в списке запасных частей к экипажу, и я обещал привезти исправленный лист. Заодно можно было спросить сестру о рисунке.

Лиза сидела у окна, склонившись над работой. Аркадий устроился рядом, вытянув больную ногу на скамеечку, и держал блюдце с чашкой. При моем появлении сестра подняла голову, заметила бумагу и сразу протянула руку.

Ее огорчил потрепанный край. Она повертела лист, посмотрела на меня с укоризной и спросила, где мы сумели так его изувечить. Я признался, что нашел за полкой, и рассказал о просьбе Шатова.

— Конечно, отдай. Только оставь, пока завтракаешь, я здесь подправлю, — сказала Лиза и придвинула к себе карандаши. — А Антону Лукичу передай, что я ему благодарна: он единственный сидел смирно.

Аркадий попросил показать рисунок и, разглядев, улыбнулся. Шатову, по его мнению, следовало бы заказать портрет в таком же виде, со всеми рычагами и ящиками. В комнате приятеля еще стояла трость, которую я вчера подал ему после продажи коня; от одного взгляда на нее шутить самому расхотелось. Я сел завтракать, а Лиза занялась надорванным листом.

К моему уходу она успела обрезать край, освежить несколько линий и завернуть рисунок в чистую бумагу. Я уложил его в папку поверх списка Корнеева. Сестра попросила передать Шатову поклон и снова склонилась над украшением.

Экипаж я увидел сразу, едва вошел во двор торгового дома. Он стоял возле склада под погрузкой. Шатов проверял веревки, приказчик сверял места по бумаге, а возле переднего борта двое рабочих примеряли дощечку с фамилией Бурова.

Я задержался у ворот. Надпись была сделана аккуратно, буквы выводил человек с твердой рукой. Рабочий даже подложил тряпицу под край дощечки, чтобы поберечь окраску, и все-таки смотреть на это было досадно. За такую заботливость следовало поблагодарить, а я мысленно придирался к размеру букв: слишком велики, из другого конца двора прочтешь.

Антон Лукич заметил меня и сошел с сиденья. Поздоровался, спросил о заводе и уже собирался объяснить, куда сегодня едет, когда я протянул сверток.

Он развернул рисунок на борту. Сначала узнал машину, потом себя, и лицо у него сразу смягчилось. Шатов взял лист за самый край, оглядел испачканные пальцы и попросил меня подержать, пока вытрет руки.

— Елизавета Андреевна вам дарит, — сказал я. — Дома покажете и повесите, если понравится.

— Еще бы! Жена все спрашивает, как я тут сижу да за что держусь. Теперь сама увидит.

Он наклонился к рисунку и рассматривал его с таким удовольствием, что мне стало легче. Антон Лукич попросил поблагодарить сестру, осторожно завернул подарок и унес в складскую конторку: брать с собой в рейс опасался, бумагу можно было помять или забрызгать. Вернувшись, он принялся рассказывать о сегодняшнем грузе, как привык докладывать мне по утрам, потом запнулся и посмотрел на приказчика.

Я спросил, все ли исправно, и услышал знакомое обстоятельное объяснение. Шатов успел проверить воду, осмотреть соединения и пополнить топливо. На дороге вчера ничего подозрительного не заметил; после возвращения Корнеев еще раз прошел с ним вокруг машины.

Павел Фомич вышел из мастерской, которой теперь заведовал у Бурова, и позвал меня к противоположному борту. Он держал наш перечень принадлежностей, испещренный короткими пометками. Мы принялись сверять обозначения, а Шатов поднялся на сиденье, освобождая нам место.

Возле крепления трубки Корнеев задержался. После его ухода мы передвинули ее, чтобы удобнее было подбираться к соединению, и он хотел понять, отчего выбрали именно это место. Я показал старые отверстия, объяснил, как прежде приходилось заводить ключ и обо что рабочие сбивали костяшки.

Павел Фомич присел, проверил рукой промежуток и попросил ключ. Я подал его, придержал трубку, пока он пробовал добраться до гайки, а затем сам показал удобный хват. Несколько минут мы провозились рядом, плечом к плечу, как бывало прежде в заводской мастерской. Корнеев одобрил переделку, хотя заметил, что крепление можно было выполнить проще.

Я уже открыл рот, собираясь возразить, и вдруг обрадовался: вот наконец замечание, с которым хотелось спорить по делу. Мы обсудили два способа, посчитали, сколько лишней работы выйдет при замене, и оставили все как есть. Когда Павел Фомич поднялся, я протянул ему ветошь, а он привычно принял ее из моей руки.

На кузове к этому времени закрепили дощечку торгового дома. Я обошел машину и посмотрел на нашу табличку изготовителя: она оставалась на прежнем месте, ниже, возле рамы. Корнеев проследил за моим взглядом и пояснил, что Буров велел сохранить ее.

— Ему даже лучше, чтобы видели, чья работа, — добавил мастер. — Если станут спрашивать о машине, будет куда послать.

Я мог бы ответить, что и по договору табличку полагалось оставить, однако промолчал. Провел пальцем по креплению, проверяя, прочно ли держится, и убрал руку: вчера проверял точно так же.