Кровать и остальные вещи забрали со старого жилья. Мы с Лизой дошли до нового двора пешком; я нёс тяжёлый узел, сестра — корзину с посудой. На лестнице пахло варёной капустой и мокрой одеждой. Федосья отперла дверь собственным ключом, впустила нас и на минуту задержалась у порога, оглядывая комнату.

Она была узкая, с одним окном во двор. Подоконник недавно отмыли, на стене осталось светлое место от снятой полки. Возле двери помещался рабочий стол, дальше — две кровати. Федосья поставила корзину и повернулась к дочери.

— Твою куда поставим?

Дуня посмотрела на кроватную спинку у меня в руках, потом на мать.

— Здесь хочешь или у окна? — повторила Федосья.

Девочка подошла к подоконнику, потрогала тёплое дерево, выглянула во двор.

— У окна. А цветы сюда можно?

Лиза распаковала подарок — рисунок васильков в тонкой рамке — и приложила к выбранному простенку. Дуня прищурилась, подвинула её руку повыше и только тогда кивнула.

Мы с Аркадием всё это время держали кровать в проходе. Я переменил хват, приятель беззвучно показал мне: ещё минутку. Федосья разгладила чистую занавеску, посмотрела на дочь и сказала, что так будет хорошо.

Пятнадцатого июня Корнеев пришёл раньше меня.

На его верстаке лежали незавершённые ремонты, рисунки и мерки. Он показывал Глухову каждую работу: что обещано, что уже сделано, где оставлен запас на обработку, какую деталь нельзя отдавать без повторной проверки. Степан Трофимович записывал и время от времени просил вернуться к предыдущему листу.

После обхода мы ещё раз оговорили обязанности при рабочих. Распределять людей, принимать обычные починки и останавливать сомнительную работу теперь предстояло Глухову. Новую сборку и сложные переделки он согласовывал со мной.

Доплату за дни самостоятельного ведения работ Лаптев уже начислял; с шестнадцатого начиналась полная прибавка за заведование.

— Если Степан Трофимович остановил работу, без него не пускать, — сказал я слесарям. — Покупателю срочно — зовите меня. На месте разберёмся.

Глухов выслушал, убрал очередь в тетрадь и подошёл к станку. Один из рабочих задержал Корнеева у верстака.

— Может, ещё сойдётесь, Павел Фомич?

— Мы уже обо всём договорились.

Мастер ответил спокойно, без раздражения. Потом достал ключ и отпер нижнюю дверцу шкафа.

Я знал, что здесь хранится его инструмент, но только теперь увидел всё разом: два шабера с потёртыми рукоятками, небольшой угольник, мерительный инструмент в самодельном чехле. Корнеев разложил вещи на тряпице, завернул, перетянул тесёмкой. Старую кружку с отколотым краем поставил рядом.

Из глубины шкафа вынул толстую тетрадь. Полистал её, достал отдельный рисунок и положил к заводским бумагам. Личные записи убрал в сумку.

На полке осталось светлое пятно под кружкой.

Я принёс окончательный расчёт. Корнеев проверил записи, пересчитал деньги и расписался. Доля за насос была включена полностью.

В цехе уже никто не притворялся, будто занят только своим делом. Миша стоял с кистью в руке, слесарь перестал вращать рукоятку тисков. Я подал мастеру руку.

— Спасибо, Павел Фомич. За насос, за то, что Глухова подготовили. За все эти месяцы.

Он пожал её крепко, глядя прямо на меня.

— И вам спасибо, Николай. Обещанное исполнили.

Я кивнул. Говорить про отца, при котором Корнеев здесь работал, не стал бы: слишком многого о тех годах не помнил. А за недавние месяцы ещё нашлось бы что сказать. Вспомнились январский пуск, поездка на склад, поздние разговоры возле разобранного двигателя. Он тогда оставался допоздна вместе со мной, и ни разу мне не пришло в голову, что скоро придётся обходиться без него.

— В воскресенье буду, — сказал я. — На открытии.

— Приходите. Ждём.

Корнеев обошёл рабочих. Кому-то пожал руку, с кем-то перебросился двумя словами. У Миши задержался и поправил завернувшийся край передника.

— Деталь, если испортил, сразу показывай. Не прячь до вечера.

— Я не прячу, — тихо ответил ученик.

— Вот и хорошо.

Мастер взял сумку и кружку. Глухов проводил его до ворот; я остался возле шкафа, пока оба не вышли из цеха.

Потом снова заскрежетал резец, слесарь закрепил деталь в тисках, кто-то попросил подать ключ. Миша вымыл кисть и убрал её на место.

К концу смены мне принесли рисунок крепления. Я просмотрел размеры, задержался на одном переходе и, не поднимая головы, окликнул:

— Павел Фомич, здесь…

За стеной отозвался Глухов:

— Сейчас, Николай Андреевич.

Я развернул лист, освобождая ему место у стола.

В субботу наша рама впервые встала на колёса.

Деревянную площадку для груза пока закрепили начерно. Двигатель оставался на испытательном основании; место под него уже разметили, рядом лежали детали передачи. Зато поворотное устройство было собрано, сиденье установлено, и теперь можно было проверить то, что на чертеже казалось вполне удобным.

Шатов приехал по договорённости с Пановым. Антон Лукич обошёл раму, потрогал борт и с некоторым недоверием посмотрел на место возницы.

— Забираться?

— Забирайтесь. Сначала без груза прокатим.

Он уселся, поставил ноги, взялся за рычаг управления. Мы с Глуховым толкнули раму. Миша шёл сбоку, следя, чтобы ничто не задевало колёса.

На дворе пахло сухой пылью и конюшней. Из ворот вынесли ящики, освобождая поворот. Колёса мягко пошли по утоптанной земле, потом затряслись на камнях возле въезда. Шатов чуть привстал, подался вперёд, словно собирался придержать вожжи, и рассмеялся, заметив собственное движение.

— Привычка, Николай Андреевич.

У самого столба он повернул рычаг. Передние колёса пошли в сторону, и рама начала огибать угол. Я толкал, глядя на зазор между колесом и деревом. Прошли. Ещё шаг — и площадка оказалась направлена вдоль стены.

— Давайте обратно, — попросил Шатов.

Мы вернули раму и повторили поворот. На этот раз Антон Лукич начал раньше, без подсказки. Потом попробовал остановить движение тормозом. На малой скорости тот удержал колёса, и мне пришлось отступить, чтобы не удариться грудью о борт.

— Теперь я.

Я полез на сиденье прежде, чем успел вытереть ладони. Шатов с Глуховым встали сзади. Когда рама тронулась, я почувствовал под ногами неровности двора и с неожиданным удовольствием увидел, как ворота приближаются с непривычной высоты. Руки помнили, что делать. Повернул рычаг — передние колёса послушно изменили положение.

До этого я много раз обходил чертёж на столе, поворачивал отдельные детали, представлял машину в движении. Теперь сидел на ней. Хоть и катили меня двое, удовольствие было такое, что я невольно засмеялся.

— Чего встали? Ещё круг!

— На второй круг возчика менять будем, — отозвался Глухов. — Я вам не лошадь.

Шатов засмеялся вместе со мной. Мы поменялись, нагрузили площадку приготовленными мешками с песком и снова прошли двор. Под весом управлять оказалось тяжелее, но рычаг не закусывало. Миша отмечал, где мы начинали поворот; Глухов после каждого прохода осматривал соединения.

Я спрыгнул на землю вспотевший и довольный. Хотелось сейчас же поставить двигатель, соединить передачу и услышать знакомые вспышки уже из-под этой рамы.

Завтра открывалась мастерская Корнеева. Я по-прежнему представлял, как подъезжаю к воротам и Павел Фомич выходит навстречу.

— Если за мотор сегодня возьмёмся? — спросил я Глухова.

Степан Трофимович вытер лоб рукавом, посмотрел на готовые крепления.

— Опустить на место можем. Передачу завтра выверять придётся. Потом весь ход смотреть, под работой. Сегодня мы только толкали.

Я и без него знал оставшийся порядок. На раме двигатель начнёт трясти крепления, потянет передачу; тормоз должен будет остановить машину, которую разгонял мотор. До этого мы ещё не дошли.

Перед воротами остановился прохожий. Спросил, где же лошадь, и, узнав, что её не предполагается вовсе, остался смотреть. Шатов охотно показал ему рычаг. Миша стоял рядом с тетрадью, старательно скрывая довольную улыбку.