Я помог ей сесть в сани. Всю дорогу Лиза держала коробку на коленях. Один из бумажных цветков смялся при примерке; она приоткрыла крышку, расправила его и снова закрыла.

В мастерской Якова Ильича свет падал на низкий стол у окна. Над его краем выступал потемневший деревянный упор, весь в мелких пропилах. Под ним был натянут кожаный фартук, собиравший опилки и стружку драгоценного металла.

Розен отложил маленький напильник, выслушал сестру и попросил рисунок.

Я ждал обычного утешения: найдется другой покупатель, не всем же одно и то же нравится. Но мастер обошелся без этого.

Он придвинул лампу и показал на соединение цветка со стеблем.

— Здесь отдельная петля. Здесь еще одна. Обе должны двигаться, не задевать соседние лепестки и не расходиться от неловкого рывка. Сделать можно. Работы прибавится порядочно.

Затем перевел палец на медальон.

— А это самое хлопотное место. Маленькая крышка, посадка, замок. На рисунке все очень легко. В металле за каждую такую легкость придется платить.

Лиза сидела, прижав ладони к коленям.

— Вы тоже считаете, что не нужно было так рисовать?

— Я считаю, надо решить, для кого это делать. Если человеку важна миниатюра, он потерпит и размер, и цену. А если ему требуется простая булавка на каждый день, вы зря будете уговаривать его купить медальон.

Он взял бумажный образец, осторожно пошевелил цветки.

— Можно посадить все на знакомое основание. Замок мы уже делали, работа пойдет быстрее. Только здесь придется изменить форму.

Лиза поняла, что он имеет в виду.

— Получится опять почти тот же шиповник.

— Проще в изготовлении.

Она долго смотрела на лист.

— Нет. Эти я пока оставлю. Мне нравится, как они висят. Если все соединить, от рисунка ничего не останется.

Розен вернул ей образец.

— Тогда оставьте. К нему можно вернуться.

Я спросил, не хочет ли она начать с другого цветка. Сестра достала ромашку, но разглядывать ее не стала.

— Помнишь покупательницу Веры, для которой я рисовала ленту? Она потом спрашивала о маленькой цветочной булавке. У нее узкий воротник, большая вещь не поместится. Сначала схожу к ней, посмотрю платье. Потом уже буду рисовать.

Лиза сложила колокольчики в папку. Ничего не зачеркнула, даже лист не перевернула рисунком внутрь.

Мне хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но Лиза все никак не могла завязать тесемки папки. Затянула узел, сердито дернула — край листа загнулся. Я придержал бумаги, пока она перевязывала, и подал ей перчатки. Сестра тихо поблагодарила. Про рисунок я больше не спрашивал.

Аркадий приехал за нами к Розену. Заодно он обещал помочь отвезти в Лизину комнату два короба с футлярами и подставками.

Узнав, чем закончился визит, он попытался ее развеселить:

— Этой даме следовало предложить медальон с замком. Чтоб даже собственного носа внутрь не совала.

— Тебе легко смеяться, — резко ответила Лиза. — Ты над этим рисунком не сидел.

Аркадий замолчал. Посмотрел на папку у нее под мышкой, затем молча затянул бечевку на коробе и поднял его.

Обычно сестра посмеялась бы вместе с ним. Сегодня он не угадал.

Мы перевезли коробки, расставили подставки на полке и отправились домой. Аркадий помогал без своей обычной болтовни; Лиза тоже говорила только о том, куда что поставить.

Уже за чаем она сама придвинула к нему чашку.

— Я ведь тебе остальные не показала.

Достала ромашку и василек, положила рядом с первым рисунком.

— Какой бы ты выбрал?

Аркадий посмотрел внимательно, без прежней поспешности.

— Василек. Я его еще у Розена заметил, когда ты листы перекладывала.

— Из-за цвета?

— И из-за него тоже. Только я в этом плохо разбираюсь. Он мне сразу понравился.

Лиза подвинула рисунок поближе к нему и стала объяснять, какие лепестки хочет приподнять. Он слушал, задавал вопросы, иногда не совсем удачные, но она уже отвечала спокойно.

Вера пришла, когда самовар еще не убрали. Узнала про визит, попросила показать цветы, а потом заговорила о том, что занимало ее последние дни.

Ей хотелось устроить для знакомых сценическую шараду: разыграть короткие сценки, по которым гости сначала угадают части слова, а затем и все слово целиком.

— Одну сцену я уже придумала, — сказала она. — Я буду влюбленной барышней. Очень решительной, иначе ничего не получится.

Аркадий заметно оживился.

— А несчастного молодого человека ты уже подобрала?

Вера посмотрела на меня.

— Подобрала.

Я поставил чашку.

— Погодите. Я ведь могу устроить занавес, приготовить место, сделать крепления. Если нужна какая-нибудь ширма…

Лиза рассмеялась, Аркадий откинулся на стуле, разглядывая меня с откровенным удовольствием.

— Вот уж не ожидал. С Буровым спорить при покупателях ты готов, а несколько слов Вере сказать — сразу за ширму?

— Там я знал, о чем говорю.

— Здесь тоже разберетесь, — заверила Вера. — Времени до мая довольно. Я вам все напишу.

От ее довольного вида ясно, что обменять роль на устройство сцены мне не позволят.

Я попытался выяснить, много ли придется говорить. Вера ответила уклончиво, а Аркадий тут же предложил увеличить мою роль, раз уж я проявляю такой интерес.

Лиза смеялась, прикрыв ладонью рот. Я посмотрел на нее и перестал возражать.

Панов нашел меня в тарной мастерской и повел через двор.

Снег возле стен еще лежал плотными серыми полосами, посередине же двора текла вода. Под колесами возов хлюпала грязь. Рабочие подкладывали доски там, где приходилось переносить груз от саней к дверям.

Под навесом на двух брусьях стояли четыре ящика.

— Вот о таких отправках я вам и говорил, — заметил Савва Ефимович. — Бумага и готовые вкладыши. В соседнюю нашу мастерскую, на другую площадку. Там подарочные коробки укладывают, а разделить бутылки и обернуть нечем.

Он показал накладную. Везти предстояло немногим больше двух верст. Груз уже приготовили, но общий воз еще не вернулся с предыдущей поездки.

К нам подошла женщина в теплом платке.

— Савва Ефимович, к обеду-то доставят? У нас столы все заняты, дальше складывать некуда.

Панов уточнил, что они еще могут сделать без бумаги, выслушал ответ и велел пока заняться крышками.

Женщина ушла, обходя лужи по краю двора.

Возле ящиков хлопотал сухощавый мужчина чуть за тридцать. Он проверил веревки, поправил под одним углом подкладку и посмотрел на меня.

— Антон Лукич Шатов, — представил его Панов. — Нашему механику помогает. А прежде сам грузы возил. Антон, расскажи Николаю Андреевичу, как там лучше подъехать.

Шатов вытер ладони о край рабочего фартука.

— Через главные ворота после полудня не суйтесь. Там под разгрузку становятся, потом друг друга вытащить не могут. Сбоку въезд есть. До него немного дальше, зато можно к самой двери подать. Только поворот тесный, с длинным возом приходится сдавать.

Я расспросил его о ширине ворот и дороге. Он отвечал без раздумий, иногда показывая рукой, как именно поворачивает подвода.

Шатов развернул ладонь, показывая, как приходится заводить подводу в боковые ворота. Я попросил повторить и набросал поворот в книжке. Длинная рама там застрянет, придется сдавать назад; хорошо бы увидеть этот въезд до того, как станем резать металл.

Заметив, что я поглядываю на двигатель за открытой дверью, Шатов добавил:

— К ремням я привык. Сперва все смотрел, чтоб рукав не затянуло. С лошадью хоть сбоку обойдешь, а тут сам выбирай, куда встать.

Я невольно поглядел на собственный рукав.

Шатов заметил, но спрашивать не стал.

— Когда машину соберем, приходите посмотреть, — предложил я. — Мне ваши дороги еще пригодятся.

Он кивнул, явно заинтересовавшись.

Отдельную подводу можно было нанять немедленно. Панов даже послал узнать, кто стоит поблизости, однако, услышав цену, решил дождаться общей.

— Сегодня терпит, — пояснил он мне. — До вечера успеют. А за отдельный проезд платить придется полностью, сколько ни положи.