Вера спросила, закончилось ли все опасное. Я ответил, что знаю только прежнюю историю, и притянул ее к себе. Она положила голову мне на плечо, а через некоторое время напомнила, что завтра приедет Павел и нужно приготовить его комнату. Я охотно поднялся вместе с ней: перенести книги и убрать со стола бумаги сейчас было легче, чем продолжать разговор.

Мир заключали с участием России. Вопрос о Польше решили признанием самостоятельного государства и соглашениями о границах, железных дорогах и имуществе. В Петербурге спорили об этом яростно, но правительство, опиравшееся на парламентское большинство, провело договор через палату. Земельные преобразования, начатые до войны, продолжили; солдаты возвращались в страну, где еще предстояло делить расходы и спорить о власти, однако учреждения работали, а армейские части распускали по установленному порядку.

На заводах окончание войны встретили с облегчением, которое быстро сменилось тревогой. Ведомства сокращали заказы, армия продавала лишние грузовики, и покупатель мог получить подержанную машину заметно дешевле новой. На складах скопились готовые автомобили. Я впервые за несколько лет прошел сборочное помещение и услышал собственные шаги там, где прежде приходилось повышать голос.

На совете представитель банка предложил распустить часть конструкторов и подождать. Я развернул приготовленную смету легкого автомобиля, показал стоимость оставшихся работ и попросил сравнить ее с расходами на создание нового бюро через несколько лет. Настоял на сохранении основных специалистов, согласившись ради этого отложить выплату части прибыли. Военную сверхурочную работу отменили, несколько участков перевели на восстановление проданных армией машин. Для увольняемых старались найти места у смежников; всех сохранить все равно оказалось трудно. Я ездил к заказчикам сам, и некоторые разговоры давались мне тяжелее прежних переговоров о капитале.

Из довоенной разработки подготовили легкий автомобиль. За годы войны чертежи успели устареть, зато инженеры уже знали, какие решения пригодны для большого выпуска. Теперь заново проверяли цену каждой операции, упрощали сборку, заказывали крупные партии одинаковых частей. На первом показе я сел за руль и почти сразу остановил машину: рычаг мешал колену, хотя по чертежу все выглядело вполне удобно.

Первую крупную партию выпустили в начале двадцатых годов. Покупали врачи, хозяева лавок и небольших мастерских, служащие с хорошим жалованьем; часть машин брали в рассрочку через банк. До автомобиля у каждой семьи было далеко, но теперь я встречал покупателей, которые прежде проходили мимо торгового зала, даже не спрашивая цены. Государство и местные управления расширяли сеть шоссейных дорог, устраивали твердые подъезды к станциям и пристаням. Следом перевозчики открывали новые линии и заказывали для них машины.

Один врач приехал за машиной с женой. Пока механик объяснял управление, она проверила дверцу, подняла верх и спросила, где будут лежать медицинский саквояж и запасное пальто. Я стоял рядом, уже собираясь рассказать о двигателе, когда доктор попросил показать, что придется делать самому после каждой поездки.

— У меня до дальней деревни двадцать верст, — объяснил покупатель. — Доеду, осмотрю больных, а к вечеру могут вызвать в другую сторону. Если каждый раз нужно будет искать механика, мне лошадь проще держать.

Я открыл капот и стал показывать все по порядку. Доктор задавал вопросы, жена достала книжечку и записывала, что нужно купить вместе с машиной. Мы проговорили почти час, а мощность двигателя упомянули только однажды.

Когда покупатель уехал, я заметил Павла у соседней машины. Сын, закончивший учебу и работавший на заводе инженером, проверял крепление сиденья по записанным замечаниям. Я подошел, хотел предложить решение, но Павел уже снял нужную деталь и показал, что собирается изменить. Я выслушал, кивнул и неожиданно для себя остался помогать.

Павел рос в работе быстрее, чем я успевал к этому привыкнуть. Сперва ему доверили отдельную сборку, затем участок, позднее — производство на одном из новых предприятий. Иногда сын возвращал мои распоряжения с расчетом, доказывавшим, что требование задержит выпуск. Я сердился почти так же, как когда-то на Глухова, но спорить теперь приходилось особенно тщательно: уступка из родственных чувств обидела бы Павла сильнее прямого отказа.

Анна окончила медицинское обучение и поступила в больницу. О своей работе рассказывала мало, зато однажды за семейным столом устроила мне подробный разбор санитарного кузова, которым пользовались врачи. Я попытался объяснить, почему инженеры выбрали такое расположение креплений. Дочь попросила меня еще раз лечь на носилки и проехать хотя бы по булыжной улице; Вера поддержала предложение с подозрительной готовностью.

С Алексеем разговор вышел совсем другим. Летом 1925 года я приготовил для него место на технической практике, а сын сообщил, что подал документы на историческое отделение университета. Пришел с этим известием вечером, когда я уже разложил на столе расписание занятий и написал фамилию инженера, которому собирался его поручить.

— Ты хотя бы попробуй, — сказал я. — Проведешь лето в мастерской, потом решишь. Я в твоем возрасте за такую возможность ухватился бы обеими руками.

Алексей стоял возле стола, так и оставшись в дорожной куртке. Он ответил, что в мастерских бывает с детства, а заниматься хочет историей. Я попросил объяснить, какую работу сын собирается получить после университета, выслушал ответ и с досадой заговорил о заводе. Чем спокойнее отвечал Алексей, тем сильнее мне хотелось заставить мальчишку хоть раз усомниться.

— Мне поручили разобрать документы по первым железным дорогам, — сказал сын. — Я все лето готовился. Ты спрашиваешь, чем я буду заниматься, а потом опять рассказываешь, куда меня уже определил.

Я отодвинул расписание и предложил продолжить завтра. Алексей вышел, осторожно прикрыв дверь, и эта осторожность разозлила меня сильнее хлопка. Позже Вера заглянула в комнату, увидела оставленные бумаги и спросила, зачем я записал сына на практику прежде, чем поговорил с ним. Я ответил, что хотел помочь, и сам услышал, насколько бедно это объясняет вечер.

Несколько дней мы обходились за столом короткими разговорами. Алексей уезжал в архив, возвращался с выписками, которые сразу убирал к себе. Однажды я задержался у открытой двери его комнаты: сын раскладывал старые планы, прижимал загибающиеся края книгами и что-то сверял в тетради. Такого терпения у него на заводских занятиях я прежде не видел.

Помирились далеко не сразу. Сначала я перестал спрашивать, передумал ли он, затем помог получить разрешение на работу с нужными документами. Через два года Алексей сам попросил заводские журналы: собирал материал об автомобильных предприятиях начала века. Я выдал ему юбилейную брошюру, но сын вернулся с вопросами, на которые по ней ответить было невозможно.

В брошюре победа над немецким поставщиком выглядела гладко. О сломанном вале упоминали вскользь, фамилии Михаила вообще пропустили, а возмещение покупателю расходов осталось за пределами рассказа. Алексей нашел запись в счетной книге и спросил, сколько длилась остановка. Я сперва отмахнулся: для праздничного издания такие подробности считали лишними.

Сын молча положил рядом две выписки. Я посмотрел на знакомые цифры и вспомнил Михаила на сиденье, его сжатые пальцы, собственную злость у остановившейся машины. Потом встал, достал ключ от шкафа и принес переписку с покупателем. Там сохранилось все, вплоть до счета за подводы.

— Вот это прочти, — сказал я, освобождая место на столе. — А Михаила расспроси сам. Он про ту поездку помнит больше, чем составитель нашей брошюры.

Алексей поднял глаза и придвинул ко мне лист с вопросами, который до сих пор держал возле себя. Сын поблагодарил, раскрыл письмо и сразу потянулся за карандашом. Я остался рядом, поправил одну дату, затем рассказал, почему на первой проданной машине сохранили заводскую табличку. В тот вечер мы засиделись допоздна; Вера дважды напоминала об ужине, пока я наконец сам не позвал сына за стол.