Военные в это время требовали прежде всего грузовые машины. На совещании в начале 1914 года я добился, чтобы в смету включили ремонтные мастерские, запас частей и обучение. Ради этого пришлось уменьшить число автомобилей в первой поставке. Полковник, представлявший заказчика, долго указывал на итоговую строку и спрашивал, как объяснить начальству, что денег потратят столько же, а машин получат меньше.

Я достал ведомости, сохраненные после Маньчжурии, и разложил перед ним. Там были даты поломок, время ожидания и расходы на возвращение автомобилей в работу. Полковник читал молча, затем позвал своего помощника и велел пересчитать смету с мастерскими. На следующем заседании он сам защищал эту покупку, а я сидел рядом и отвечал на вопросы о сроках.

Когда началась европейская война, во дворе нового завода уже готовили санитарные кузова. Я прошел между машинами, поднялся в один из них и попробовал лечь на носилки. Фельдшер показал, где раненого будет трясти сильнее, где помощник заденет головой потолок. Исправления внесли до отправки, хотя Аркадию пришлось объяснять задержку очень сердитому представителю ведомства.

В первые месяцы я снова читал о поражениях у городов, названия которых помнил по прежней жизни. Ожидал этого, но, просматривая списки потерь, всякий раз ловил себя на досадной надежде, что после Мукдена все остальное обязано сложиться удачнее. Война оказалась гораздо больше того дела, которое я успел построить. В армию уходили рабочие, дорожали материалы, очереди на железной дороге задерживали отправки.

И все же просьбы, приходившие с фронта, отличались от прежних. Заказывали следующую партию частей к известным машинам, требовали инструмента для уже работавших мастерских, называли людей, способных принять оборудование. Железнодорожники получали станки и моторы для ремонта вагонов и паровозного хозяйства. Автомобилями перевозили грузы от станций к складам и артиллерийским паркам; там, где дороги раскисали, продолжали работать подводы.

В 1915 году пришлось пережить тяжелое отступление на части фронта. Оборудование вывозили, машины бросали после обстрелов, людей теряли при эвакуации. Но запас и новые поставки позволяли восстанавливать перевозки. Утвержденные на несколько лет заказы помогли изготовителям расшириться заранее; к следующему лету несколько российских заводов вместе выпускали уже больше полутора тысяч автомобилей в месяц.

Весной 1916 года Павел попросился в заводскую группу, обслуживавшую армейские склады. Ему исполнилось восемнадцать; я собирался отправить его учиться, а лето отвести для практики в Петербурге. Сын выслушал приготовленный ответ и сообщил, что Михаил согласен взять его помощником, если я отпущу.

— Значит, с Михаилом ты уже договорился, — сказал я. Закрыл лежавшую передо мной папку, хотя до этого читал ее только для вида. — А ко мне пришел за подписью?

Павел покраснел и объяснил, что сперва хотел выяснить, найдется ли для него работа. Обещал подчиняться старшим, перечислил, что умеет, и запнулся, когда я спросил о близости к передовой. Я слушал все раздраженнее: сын говорил разумно, а мне хотелось услышать такую глупость, после которой можно было бы сразу закончить разговор.

Оставшись с Верой, я еще раз перечислил опасности. Жена спросила, какую работу Михаил готов поручить Павлу и на каких условиях берет его с собой. Я ответил, потом сам услышал разницу между этим ответом и тем, что говорил сыну. Через день мы втроем обсудили поездку. Павел отправлялся помощником к опытному механику, с определенным кругом работ; учебу осенью следовало продолжить.

Летом сообщения с Юго-Западного фронта читали вслух в конторе. После прорыва под Луцком армия продвигалась дальше, и теперь в Ставке вовремя поддержали успех. Подготовленный резерв передали Брусилову, соседний Западный фронт начал действия в согласованный срок, сковав часть германских сил. Командование наступавших армий использовало первые дни для быстрого продвижения, пока противник собирал подкрепления.

В письмах Михаила речь шла о вещах, которые я мог оценить точнее газетных карт. Мастерские успевали за складами, изношенные части меняли из приготовленного запаса, возвратившиеся машины снова отправляли в поездку. На одном участке саперы укрепили мост, и вместо долгой перегрузки на подводы грузовики пошли прямо к новому месту разгрузки. Дальше груз снова принимали конные обозы; главные партии по-прежнему подвозили железной дорогой.

Павел писал реже и гораздо подробнее. Из его первого письма я узнал устройство мастерской, фамилии всех механиков и количество отремонтированных автомобилей, а о самом сыне — только то, что он здоров. Вера прочла, рассердилась и велела в ответе спросить, есть ли у него сухая обувь. Я дописал этот вопрос собственноручно и еще несколько минут держал лист перед собой.

Известие о взятии Ковеля принесли утром. Я помнил это название: в прежней истории наступление увязло в тяжелых боях, и выигранное время было потеряно. Теперь русские части захватили железнодорожный узел до того, как немцы успели полностью укрепить оборону. В следующие недели противнику пришлось отходить на соседних участках; дальнейшее продвижение шло медленнее, с потерями, но летний успех удалось развить.

Я вышел в цех с газетой и обнаружил, что там уже знают. Рабочие окружили верстак, один читал вслух, другой пытался показать на замасленной карте, где находится город. Меня спросили, служат ли там наши машины. Я ответил, что машины служат, и назвал мастеров, от которых получил письма. Когда произнес имя сына, вдруг понял, как крепко сжимаю газету, и расправил ее обеими ладонями.

Анна в это время помогала в госпитале. Поначалу ей поручали белье, записи и поручения, которые могла выполнить гимназистка. Домой она приходила усталая, иногда слишком оживленная, иногда молчаливая, и Вера научилась ждать, пока дочь заговорит сама. Однажды Анна попросила достать сведения об обучении женщин медицине и принесла список предметов, по которым собиралась заниматься дополнительно.

Я предложил сначала отдохнуть после экзаменов. Дочь посмотрела на меня с тем упрямым выражением, которое я хорошо знал по Вере, и сказала, что до поступления еще достаточно времени, а готовиться надо сейчас. Я хотел спросить, понимает ли она, что выбрала, но вспомнил запах госпитальных коридоров. Анна уже видела больше, чем я желал бы для нее в шестнадцать лет.

В 1917 году Австро-Венгрия вышла из войны. После новых потерь и отступлений ее правительство заключило отдельное соглашение, а германскому командованию пришлось прикрывать направления, которые прежде удерживали австрийские армии. Россия продолжала воевать; на западе наступали французские и британские войска, морская блокада затрудняла германское снабжение. Осенью Германия приняла перемирие. Болгария и Османская империя также согласились прекратить военные действия; к концу года союзники обсуждали условия общего мира.

Я прочел сообщение дома, за завтраком. Алексей, которому было десять, спросил, значит ли это, что Павла теперь отпустят домой. Старший сын уже вернулся к занятиям в Москве, но каждое новое требование с фронта заставляло семью ждать очередного отъезда. Я ответил, что брат приедет завтра, и услышал, как Вера тихо поставила чашку на блюдце: так осторожно она делала только когда сильно волновалась.

На улицах праздновали. У заводских ворот обнимались люди, которые еще утром спорили о расценках, с верхнего этажа вывесили флаг, кто-то привел мальчишек показать санитарный автомобиль. Я несколько раз пытался добраться до конторы, останавливался, пожимал руки. К вечеру у меня болела щека от улыбки, а дома я сел рядом с Верой и долго молчал, глядя, как она разбирает письма.

О том, чего ждал от этого года, я рассказал ей позже, когда дети ушли. Говорил о распаде армии, о войне внутри страны, о семьях, чьи близкие оказывались по разные стороны. Имена, которые помнил с детства, теперь произносить было странно: некоторые из этих людей печатались в газетах, выступали на собраниях, а совсем недавно я привыкал думать о них как о современниках.