Это первая причина, по которой я собираюсь сказать «нет».

Есть ещё четыре.

Вторая: если она будет со мной, её будут гнобить вдвое. Не потому, что она сделает что-то не то, а потому что я — это я. Так уже было: в прошлом году Минхо один раз сел со мной в столовой, и на следующий день ему устроили «день рождения» — в шутку, с тортом из бумаги. Больше он не садился.

Третья: она не знает, что делает. Она думает, что я «тихий и нормальный». Она не знает, как это выглядит изнутри, когда человек три месяца не спит, потому что плечо болит ночью, — а потом перестаёт болеть, а не спится всё равно.

Четвёртая: это унизительно. Для неё. Играть в пару с человеком, на котором клеймо. Даже как одолжение.

И пятая, которую я не сформулирую словами, потому что она глупая: мне не нужно, чтобы кто-то делал это из жалости или из расчёта. Мне не нужно никак.

— Нет, — говорю я.

Она кивает. Не сразу — сначала смотрит на меня секунд пять, потом кивает.

— Ладно.

— Это плохая идея.

— Может быть.

— Не «может быть». Плохая.

— Ну ладно.

Она встаёт, надевает рюкзак, отряхивает джинсы. И у двери оборачивается:

— Минджун-а.

— Что?

— У тебя рука на ветру. Ты её держишь, а ей от этого хуже.

— С чего ты взяла?

— Видно.

Она уходит. Дверь скрипит и закрывается.

Я остаюсь. Вентиляция гудит ровно, голуби уже устроились на трубе, фонарь во дворе мигает — раз в пять секунд, как часы.

Я сижу и считаю: пять причин против. Все пять хорошие. Все пять настоящие.

Только одна мелочь не даёт покоя. Она сказала «у пары есть союзник», и я, вместо того чтобы подумать про школу, подумал, как это — иметь кого-то, кому можно позвонить в одиннадцать вечера не для того, чтобы попросить помочь.

Я не знаю. У меня такого не было.

Дома мать уже спит — на диване, в форме, с открытым телефоном на груди. Ханыль у себя, свет под дверью.

Я стучу.

— Чего?

— Ничего. Спи.

— Ты странный сегодня.

— Я каждый день странный.

Она открывает дверь на ширину лица. В комнате горит настольная лампа, на кровати — учебник и раскраска, на полу — тот самый носок, который утром был «не её».

— Это девочка с камерой? — спрашивает она.

— Какая девочка?

— Которая на фотографии. Мне Суджин-сонбэ написала.

— Зачем тебе пишет Суджин?

— Она мне пишет. — Ханыль пожимает плечами так, будто это нормально. — Она спросила, не скучно ли мне. Мне скучно.

Я молчу. Мне не нравится, что история добралась до одиннадцатилетнего человека через чужой телефон, но я не знаю, как это запретить.

— Она нормальная, — говорит Ханыль. — У неё камера старая. Такие сейчас не продают.

— Спи.

— Скажи маме, чтобы утром не кричала про суп.

— Скажу.

Она закрывает дверь. Я иду к себе.

Утром я прихожу в школу раньше всех и иду в столовую за водой. Там пусто, только тётя Пак вытирает столы.

— Рано ты, — говорит она.

— Ага.

— Кулер в углу.

Я наливаю, сажусь у окна и жду, пока начнётся день. Через двадцать минут в зал заходит Наён — она всегда идёт через столовую, чтобы сократить дорогу, — и я вижу её первым.

Она не видит меня. Достаёт из рюкзака свой контейнер и садится у другого окна.

Позже я вижу её в коридоре.

Она идёт с Суджин, что-то рассказывает и смеётся — я не знал, что она так умеет.

«Нет» уже сказано, и оно висит между нами, как закрытая дверь. Я прохожу мимо, она меня не замечает. Это, наверное, лучшее, что могло случиться.

Я не подхожу. Не потому, что не хочу, а потому, что не знаю, что сказать после того, как сказал «нет».

В комнате темно. Я не включаю свет — раздеваюсь в темноте, ложусь.

— Ты чего не спишь?

Мать стоит в дверях. Она не зажигает лампу — только силуэт от коридорного света.

— Думаю.

— О чём?

— Ни о чём.

Она подходит, кладёт руку мне на плечо — на то самое, больное, — и я не убираю. Она никогда не помнит, какое плечо.

— Ты мне скажешь, если что?

— Скажу.

Она уходит. Я вру.

Я разогреваю суп, ем стоя, потом иду в свою комнату и ложусь.

На спине больно ровно, как всегда. Я кладу руку на грудь и начинаю считать.

Одна. Две. Три.

Четыре. Пять.

Шесть.

На седьмой я говорю себе: «Я согласен».

Тихо, в потолок, чтобы никто не слышал. И, главное, не ей. Не сейчас — потому что если я скажу ей сейчас, это будет не решение, а слабость.

Восемь.

Восемь дорожек в нашем бассейне. Я всегда доходил до восьмой и останавливался, потому что там бортик.

Глава 5. Пекарня после закрытия Правило №4. Встречи — в людных местах, не дольше двух часов.

В четверг я закрываю смену одна.

Пэ Суён уходит в девять — у неё больная мать в Инчхоне, и она ездит к ней два раза в неделю. Перед уходом она делает одно и то же: проверяет, заперт ли задний двор, считает кассу, ставит на прилавок коробку с браком и говорит:

— Это домой. Не выбрасывать.

— Я не выбрасываю.

— Ты в прошлый раз выбросила.

— Я съела.

— Съела — это не «выбросила», — соглашается она. — Но ты мне не сказала. Значит, выбросила.

С Пэ Суён невозможно спорить: она говорит мало, но всегда по делу. Ей пятьдесят два, у неё руки в муке даже когда она в пальто, и она ни разу за год не спросила, почему я работаю, а не хожу в хагвон.

В семь приходит Суджин.

Она заходит, звенит колокольчик, и она останавливается, как человек, который вошёл не за хлебом.

— Ты тут работаешь?

— Я тут работаю.

— Я думала, ты врёшь.

— Я не вру.

— Ну да, — говорит она и садится на высокий стул.

Она покупает две булки, платит и остаётся сидеть.

— Ты знаешь, что в чате?

— Знаю.

— Тебя это не бесит?

— Бесит.

— Я бы уже кому-нибудь врезала.

— Тогда бы все решили, что мы виноваты.

Суджин думает.

— Логично, — говорит она. — Ты вообще всегда такая?

— Какая?

— Спокойная. Как врач.

— Я не спокойная. Я просто считаю.

— Что считаешь?

— Всё. — Я вытираю стол. — Проезд, смены, сколько мне осталось терпеть до выпуска.

Она молчит.

— Сколько?

— Четыреста девяносто дней. Но я не каждый день считаю.

— Ты каждый день считаешь, — говорит Суджин. — Ты не говоришь.

Она уходит в семь двадцать, забрав булки, и в дверях говорит:

— Слушай. Если ты решишь что-нибудь сделать — ну, с ним, — скажи мне. Я хочу посмотреть заранее.

В девять уходит Пэ Суён. Я мою прилавок, выключаю витрину, раскладываю завтрашние булочки на противни, накрываю плёнкой. В пекарне становится тихо: только печь гудит и радио на средней громкости бормочет что-то про пробки на мосту.

Посетителей в четверг мало. Последние двое — женщина с ребёнком, который двадцать минут выбирает между улиткой и кольцом с кремом, и старик, который каждую неделю покупает один и тот же хлеб и каждый раз спрашивает, свежий ли он. Хлеб он берёт всегда одинаковый, а спрашивает потому, что ему нужно с кем-то поговорить.

Я знаю про пекарню две вещи. Первая: если поставить булочки ближе к окну, их берут чаще — свет делает их дороже, чем они есть. Вторая: Пэ Суён никогда не продаёт вчерашнее, но и не выбрасывает — всё, что осталось, раздаёт: мне, соседям, продавцу из круглосуточного.

— Хлеб — это не товар, — говорит она один раз. — Это хлеб.

Больше она про это не говорила, и я не спрашивала.

В пекарню заходит мужчина в куртке дорожника, берёт два хлеба и долго считает мелочь.

— Не хватает трёхсот, — говорит Суён.

— Я добегу до банкомата.

— Не надо. — Она заворачивает хлеб. — В следующий раз принесёте.

Он уходит, благодарит трижды. Суён вытирает руки и говорит, ни к кому не обращаясь:

— Он лет пять ходит. Всегда не хватает.

— И вы даёте?