Суджин стучит по столу:

— Если ты сейчас встанешь, я тебя ударю.

— Я и не собиралась.

— Вот и правильно.

Мы доедаем. Спиной я чувствую, как на меня смотрят.

После уроков меня окликают у лестницы.

— Ким Наён?

Учитель литературы — Со Сонджэ, наш новый классный. Очки, папка, галстук, который он поправляет каждые две минуты, как будто галстук — отдельный ученик, за которым нужен глаз.

— Да.

— Ты весь день с камерой. — Он кивает на ремень у меня через плечо. — Плёночная?

— Да.

— Работает?

Я думаю секунду.

— Иногда.

Он не смеётся и не делает вид, что поверил. Просто достаёт из папки листок и протягивает двумя руками — так, как у нас подают документы.

— У нас есть журнал и фотолаборатория. Комната под лестницей, красный фонарь, реактивы — всё старое, но живое. Среда, после уроков. Приходи, если интересно. Никто не заставляет.

— Спасибо.

Он кивает и уходит. Я стою с этим «спасибо» в руках, как с чужой вещью.

На листке — расписание клуба, напечатанное на машинке. Внизу от руки дописано: «Если не придёшь — ничего страшного».

Я складываю листок вчетверо и убираю в блокнот.

Потом я поднимаюсь на площадку между третьим и четвёртым этажом. Там окно и никого.

Внизу двор, автобусная остановка, машины, люди. Первый год — вон там, за углом: там всё то же самое, только я была на год глупее и думала, что если молчать, то отстанут.

Я достаю камеру, снимаю двор через стекло: женщину, которая ведёт за руку ребёнка, охранника в будке, мальчика, который стоит у забора и ждёт кого-то. Три кадра. Плёнка кончится на двадцать восьмом, и я знаю, на каком именно.

Потом я достаю телефон и открываю общий чат.

В чате — фотография: мой контейнер, снятый со спины, с подписью «домашняя кухня». Под ней семнадцать ответов.

Я смотрю на неё ровно столько, сколько нужно, чтобы не заплакать на площадке. Потом убираю телефон, поправляю ремень камеры и спускаюсь вниз.

По дороге домой я захожу в круглосуточный.

Мне нужен хлеб — бабушка просила, — и я беру не самый дешёвый, а тот, который нормальный: я знаю, где на полке лежит вчерашний, его сдвигают вперёд, и если брать с заднего ряда, попадается свежий.

Продавец в наушниках, как всегда. Он пробивает хлеб и спрашивает:

— Пакет?

— Нет.

— Как хочешь.

Я выхожу и вижу через окно, как он снимает один наушник и смотрит на улицу, и на секунду он выглядит не продавцом, а человеком, которому скучно.

Я запоминаю этот кадр. Может, потом сниму.

Потому что всё понятно. Она не забыла. Она ждала.

Она ждала три месяца, чтобы сказать мне «Наён-а» таким голосом, каким говорят «я скучала».

Вечером мать приходит в одиннадцать и ест стоя.

— Как первый день?

— Нормально.

— Нормально — это как?

— Как в прошлом году.

Она кивает, дожёвывает и говорит:

— Значит, нормально.

Она уходит в комнату. Я остаюсь на кухне и мою её тарелку, потому что она всегда оставляет её в раковине — не из лени, а потому что к тому времени уже спит на ходу.

Глава 2. Мумия Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

— Это не мой носок, — говорит Ханыль.

Она стоит на коленях перед столом, свесив голову так, что волосы лежат на полу, и держит в руке серый комок.

— Он серый, — говорит она. — У меня нет серых.

— У тебя все серые.

— У меня нет таких серых. Такие серые у тебя.

Я забираю носок. Он действительно мой. Второй лежит в коробке, которую мы не разобрали с осени, — на ней до сих пор написано «книги, зал». Я достаю его, и на пальцах остаётся пыль.

Мать на кухне. Она уже в форме — жёлтая футболка пекарни, белый фартук, волосы под косынкой. Форма немного велика ей в плечах, и она от этого выглядит меньше, чем есть.

— Суп на плите, — говорит она. — И рис. Ханыль, ешь.

— Я не хочу суп.

— Ешь.

— Я не хочу суп утром.

— Тогда ешь в обед.

Ханыль смотрит на меня, как на арбитра. Я наливаю себе суп и сажусь. Суп нормальный. Соли только много.

— Опять соль, — говорю я.

— Я не солила, — говорит мать, и это неправда, но она говорит это каждый день, и каждый день я это ем.

Правую руку я держу на весу, пока ем. Так удобнее: если опереться локтем, отдаёт в плечо — не резко, а тянуще, будто кто-то тянет за нитку изнутри. Врач в больнице сказал: год, может, два. Два уже прошло, а нитка всё там.

— Ты сегодня во сколько? — спрашиваю я.

— К семи. Успею. — Мать смотрит на часы, потом на меня, и я знаю этот взгляд: сейчас она что-нибудь спросит и будет делать вид, что спрашивает просто так. — Может, тебе в бассейн? Тренер же звал.

— Он звал помогать.

— Ну и помогай.

— Ага.

— «Ага» — это «нет»?

— Это «посмотрим».

Она не спорит. Просто кивает и собирает сумку — термос, кошелёк, платок, ключ. Ключ у неё на отдельном кольце, потому что один раз потеряла и с тех пор боится.

Ханыль выходит меня провожать. Она стоит в дверях в школьной форме, которая ей велика в рукавах, и говорит:

— Ты вернёшься к восьми?

— Может, позже.

— Позже — это во сколько?

— Это значит «позже».

— Ты всегда так говоришь.

Горячую воду отключили третью неделю. Я моюсь холодной, считая: раз, два, три — и выхожу раньше, чем успеваю передумать. Плечо после холодной ноет сильнее, и это уже не нитка, а гвоздь.

Собираюсь я быстро: штаны, футболка, куртка, рюкзак. Рюкзак старый, с прошлого года, на лямке маркером написано «2-3» — я написал в конце февраля, когда объявили распределение по классам, чтобы не потерять.

Я натягиваю куртку и выхожу. На лестнице пахнет сыростью: у соседей снизу сушат бельё на батарее, и через вентиляцию это идёт в наш подъезд. На улице моросит — не дождь, а взвесь в воздухе, которая не смачивает, но промокаешь за десять минут. На втором этаже сосед стоит с собакой у двери. Собака смотрит на меня, он смотрит в телефон.

— Здорово.

— Ага.

Это весь наш разговор за месяц.

В школе я первый.

Не «один из первых» — первый. Сторож Ким открывает ворота в 7:10, я обычно стою у них в 7:05, и мы молчим вместе три минуты, потому что он не любит разговаривать, а я тем более.

— Здорово, — говорит он.

— Ага.

Он открывает, я прохожу. Коридор пустой, лампы горят через одну, и шаги звучат так, будто идёт не один человек, а трое и все не туда.

В классе пусто. Я сажусь на своё место — последняя парта у стены — и кладу рюкзак на стул. У лампы над доской перегорела половина, и мой угол утром всегда в тени, даже в солнечные дни. Меня это устраивает.

До первого звонка тридцать пять минут. Я делаю то, что делаю каждый день: достаю контейнер, открываю, ем.

Рис. Яйцо. Немного кимчи, которое мать кладёт слишком много. Я ем медленно, потому что есть быстро некуда. Через двенадцать минут в кабинет заходит Тэхо.

Лим Тэхо садится на соседнее место, вытаскивает из рюкзака пачку чипсов и ставит между нами, не глядя на меня.

— Со вкусом кальмара, — говорит он. — Осторожно.

— Ага.

— В прошлый раз ты сказал, что нормально, а потом полчаса пил воду.

— Было нормально.

— Ты пил воду полчаса.

Я беру одну чипсину. Он прав: как будто в нос засунули море.

— Нормально, — говорю я.

Тэхо кивает с уважением, как будто я прошёл испытание.

До звонка остаётся двадцать минут. Я достаю учебник и открываю на теме, которую пропустил в феврале. Читаю два абзаца, не понимаю, читаю третий.

Мимо проходит девчонка с первой парты, останавливается.

— Ты чего так рано?

— Так удобнее.

— Ага. — Она кивает на контейнер. — Ты всегда с собой еду носишь?

— Всегда.

— А в столовой?

— Там очередь.

— Ну да.