Идут почти все: Суджин, Тэхо, девчонки, даже Джунён — он сегодня не сказал ни одного слова про нас, потому что проиграл и это ему непривычно. Хэрин не идёт: она говорит, что у неё семейный ужин, и это, скорее всего, правда.

В норэбане подвал, разноцветные лампы, тонкие стены. Суджин поёт так, что дрожит микрофон. Тэхо заказывает песню, которую никто не знает, и поёт её один, глядя в экран, и всем почему-то нравится.

Я сижу в углу и снимаю: лица, свет, руки с микрофоном.

Минджуна зовут петь. Он отказывается. Его зовут второй раз, третий — и он отказывается.

— Ты почему не поёшь? — спрашивает Суджин.

— Я пою.

— Один раз.

— Мне хватает.

— Тебе не хватает, — говорит она. — Просто ты жадный.

Он не спорит. Суджин уходит петь следующую, а мы остаёмся сидеть: я, Тэхо, который объелся чипсами, и Минджун, который ведёт пальцем по словам на экране.

— Она права, — говорит Тэхо вдруг.

— В чём?

— Ты жадный. — Он зевает. — Но не в том смысле. Ты как будто всё время считаешь, сколько тебе можно.

Минджун смотрит на него.

— Я не считаю.

— Считаешь, — говорит Тэхо без всякой злости и берёт последнюю чипсину. — Все считают. Просто ты громче всех.

Потом Суджин выключает музыку и говорит:

— Хорошо. Тогда без музыки.

И он поёт ещё раз. Тихо, только для этой комнаты.

Я не снимаю. Впервые за вечер я опускаю камеру — потому что есть вещи, которые нельзя оставлять на плёнке, их надо просто видеть.

Дома я не могу заснуть.

Я лежу и вспоминаю: как он стоит на сцене, как падает первый кадр на стену, как зал затихает, как все видят себя.

Я думаю: мы сделали это вместе. Не «я» — мы. Я принесла кадры, он принёс голос, и вместе получилось что-то, чего не было ни у меня, ни у него.

И тут же, в темноте, я думаю второе, и это второе хуже:

правило номер один.

Оно трещит по всем швам, и я не знаю, в какой момент это началось — на крыше, под зонтом, в пекарне или сегодня, когда он пел без музыки.

Я беру телефон и открываю чат.

Я (23:52): Спасибо за сегодня.

Минджун (23:53): Это по делу.

Я: Это не по делу.

Минджун (23:54): Я знаю.

Он не пишет больше ничего. Я не пишу тоже.

В понедельник в школе всё как обычно.

Никто не подходит и не говорит «молодец». Никто не хвалит. Но два человека — девочка с первой парты и парень из 2-4 — здороваются со мной утром, и я не помню, чтобы они здоровались раньше.

После второго урока у меня в проходе останавливается Джунён: «Ну что, наигрались?» Его ребята за спиной не подхватывают. Кто-то из них говорит: «Да отстань, было нормально». Джунён пожимает плечами и уходит. В апреле он говорил мне: скучно, когда нечего снимать. Сейчас есть что снимать, и он не снимает.

Тэхо говорит:

— Вы вчера нормально выступили.

— Ага.

— Мы второе место заняли, кстати.

— Знаю.

— Ты знаешь и молчишь?

— А что говорить?

— Ты странная, — говорит он. — Но с тобой весело.

Глава 22. Прожектор Правило №9. Если кто-то влюбился — обязан сказать. И второй решает сам.

Я ухожу со сцены, и зал ещё орёт.

В закутке темно: свет идёт из щели в занавесе и от лампы в коридоре. Здесь стоят стопки стульев, картонные декорации от прошлого года, ведро и проектор, который мы только что оживили.

Я сажусь на стулья.

Я сижу в темноте и слушаю зал. Там хлопают, там кто-то свистит, там объявляют следующий номер — и всё это уже не про меня: я вышел, я сделал, и теперь можно просто сидеть.

Внутри у меня странная пустота. Не радость. Радость я, кажется, не умею: я умею, чтобы было нормально, и это уже много.

Руки не хотят разжиматься. Я кладу их на колени и держу так, пока не перестают дрожать.

Телефон в кармане вибрирует — третий раз за час.

Два пропущенных от матери и один от неё же. Она не звонит днём никогда: у неё смена, и до шести она не берёт телефон. Днём звонят только по одному поводу.

Я смотрю на экран секунд десять, не нажимая.

Потом убираю телефон обратно в карман — потому что если ответить сейчас, я не успею перестать дрожать, а если она услышит, что я дрожу, она начнёт говорить «ничего страшного».

Дверь открывается, входит Наён.

Она садится рядом на стопку стульев, и мы сидим в этом закутке молча, потому что в зале объявляют следующий номер и всё равно ничего не слышно.

Я говорю про больницу — потому что она спрашивает. Про то, что пел, чтобы не считать дни. Больше не рассказываю: там нечего рассказывать — длинные белые коридоры и мальчик, который не может поднять правую руку.

Потом объявление кончается, в зале снова музыка, и становится слышно, как гудит лампа.

Наён поворачивается ко мне.

— Ты дрожишь, — говорит она.

— Нет.

— У тебя руки дрожат.

Я смотрю на свои руки. Действительно дрожат.

— Это от зала, — говорю я. — Там было много людей.

— Там было сто человек.

— Вот.

Она снимает камеру с шеи и кладёт её на стулья. Потом берёт мою руку — просто берёт, за кисть, как в коридоре месяц назад, только свидетелей здесь нет.

— Так лучше?

— Не знаю.

— У тебя рука холодная.

— У тебя тоже.

Мы сидим в двух сантиметрах друг от друга, и лампа гудит, и я чувствую, как у неё на костяшках бьётся пульс — быстро, чаще, чем у меня.

Я не знаю, кто первый наклоняется. Мне кажется, оба, и мне кажется, что это длится долго — не секунду, а дольше, потому что в этот момент в зале кто-то фальшивит на флейте, и звук идёт сюда, в закуток, и всё равно ничего не меняется.

Её лицо близко. Я вижу, что у неё на виске засохла полоска клея от декораций, и думаю, что надо сказать про это, — и не говорю.

Она закрывает глаза.

И в этот момент телефон в моём кармане звонит четвёртый раз.

Я вздрагиваю так, что стулья под нами скрипят.

— Ответь, — говорит Наён и отодвигается.

Я достаю телефон. Мать. Четвёртый звонок.

Я беру.

— Минджун? — Голос у неё как обычно, но быстрее. — Ты почему не берёшь?

— Я был на сцене.

— А. — Пауза. — Он пришёл.

— Кто?

— Отец.

Я смотрю в стену. Напротив — картонные декорации: домик с нарисованным окном и солнцем.

— Он дома. Сказал, что «всё устроится». — Мать говорит ровно, как будто читает сводку. — И взял из конверта на квартиру. Сто пятьдесят тысяч.

— Сколько осталось?

— Тридцать два.

Я молчу.

— Минджун.

— Я слушаю.

— Ты не приезжай сейчас, — говорит она. — Он тут сидит, выпил. Приходи, когда уйдёт.

— Хорошо.

— И это… — Она замолкает. — Ладно. Всё.

Она отключается. Я держу телефон в руке.

В зале играет следующий номер. Наён сидит рядом и не спрашивает.

Это, наверное, самое важное, что случилось за сегодня: она не спрашивает.

— Ты пойдёшь в норэбан? — говорю я.

— Пойду. А ты?

— Пойду.

Мы встаём. Она поднимает камеру, я поправляю стулья, чтобы стояли ровно, — потому что не могу оставить их как попало.

У двери она говорит:

— Минджун.

— Что?

— Ты сейчас не в порядке.

— Я в порядке.

— Врун, — говорит она и выходит.

В норэбане шумно, темно и пахнет сладким.

Суджин поёт, Тэхо объедается, кто-то заказывает песню, которую никто не знает. Я сижу в углу, и всё это происходит вокруг меня, и я не могу ни на чём сосредоточиться: у меня в голове тридцать две тысячи, конверт, картонный домик с солнцем и то, что не случилось в закутке.

Потом Суджин выключает музыку, и меня зовут петь.

Тэхо садится рядом и ставит на стол банку колы.

— Ты чего как варёный?

— Нормально.

— У тебя лицо как у варёной картошки. — Он открывает банку. — Держи, пей.