Я дописываю шестой пункт: «Не надеяться». Потом вычёркиваю, потому что глупо. Потом дописываю обратно и ставлю рядом маленький плюс, потому что хоть что-то в этом мире должно быть честным.

Бабушка ставит передо мной чашку с чаем — не спрашивая — и садится напротив.

— Ты чего в школу как на войну собираешься?

— Я не собираюсь. Я проверяю.

— Ты вчера два раза проверяла.

— Сегодня важный день.

— Каждый день важный, — говорит она. — Если каждый день важный, то никакой не важный.

Она права, и я не знаю, как это оспорить, поэтому молчу и пью чай.

Монги садится у моих ног. Бабушка кивает в её сторону и говорит:

— И эта туда же. Провожает.

— Она просто хочет сосиску.

— Хочет. Но провожает тоже.

Я беру рюкзак. У двери бабушка говорит:

— Наён.

— Что?

— Если что — ты мне скажи.

— Скажу.

Я вру. Я знаю, что вру, и она знает, что я вру, и мы обе делаем вид, что это нормально: у нас в семье так принято — предупреждать и не говорить.

Метро в семь двадцать — это отдельный жанр. Люди стоят так плотно, что можно не держаться за поручень: тебя держат с четырёх сторон. Я слушаю, как две девчонки из соседней школы обсуждают расписание хагвонов. У одной четыре занятия в неделю, у другой пять, и обе убеждены, что им повезло: у Ким из 2-7 будет шесть.

Про хагвоны я знаю три вещи. Они дорогие. В них всё объясняют заново, тем же людям, которым объяснили в школе. И если ты в них не ходишь, то ты не «занимаешься», а «отстаёшь» — даже если у тебя лучшие оценки в классе.

Всю дорогу я держусь за камеру в кармане, как держатся за ключи.

Напротив меня сидит женщина с коробкой на коленях. В коробке — пирожные, перевязанные лентой, и она всю дорогу держит её двумя руками, как держат что-то, что нельзя уронить.

Рядом мальчик лет семи ест булку и крошит на пол. Мать не смотрит: она в телефоне.

Я думаю: если бы я была фотографом, я бы сняла эту женщину с коробкой. У неё лицо человека, который едет поздравлять и боится опоздать.

Я не снимаю. Смотрю и запоминаю.

На входе в школу висит стенд — тот же самый, что и год назад, с той же трещиной в стекле. Под стеклом списки: 2-1, 2-2, 2-3, 2-4, 2-5, 2-6. Кто-то рядом говорит: «О, ты в 2-6, повезло», и я понимаю, что про эту школу не знаю ровно ничего: откуда везение, в чём состав классов, кто решает.

Я ищу себя. Палец идёт по строчкам: Ким Наён — 2-1. Потом ещё раз, чтобы убедиться.

Список 2-1 я читаю как список свидетелей. Чхве Хэрин — третья строка. Хан Битна — седьмая. Кан Джунён — десятый. Остальные — тридцать два, которые в прошлом году не делали ничего плохого, потому что ничего и не делали.

Тридцать два нормальных и трое, которых хватит.

В классе пахнет мелом и мокрой тряпкой. Окна выходят на восток, солнце бьёт в первый ряд, и люди, которым достались места у окна, уже щурятся.

У окна, в дальнем ряду, сидит Син Юри. Туда солнце уже не достаёт, и она единственная не щурится — просто пишет дальше. Отличница: приходит первой, уходит последней.

Я сажусь в средний ряд, у прохода. Причина простая: отсюда видно всех, а меня видно меньше — если сидеть прямо и не поворачиваться. Суджин, которая приходит через две минуты и падает на место за мной, называет это «тактическим расположением».

— Ты похожа на шпиона, — говорит она. — На шпиона, который плохо выспался.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста. Как каникулы?

— Как каникулы.

Суджин — единственный человек, который в прошлом году разговаривал со мной без подготовки. Я не знаю, зачем ей это; я спрашивала один раз, она сказала «мне скучно».

Входит классный руководитель — молодой, в очках, с папкой, на которой написано «2-1, литература, Со Сонджэ». Он кладёт папку на стол, поправляет очки и говорит:

— Ну что. Поздравляю. Первый год все пережили, значит, второй переживём тоже.

Класс смеётся, потому что так принято.

И в этот момент входит Хэрин.

Она не опаздывает — она приходит тогда, когда нужно, чтобы её увидели. Пиджак без единой складки, волосы идеально прямые, туфли блестят так, будто их вытирают по утрам. Она останавливается в дверях, оглядывает класс и улыбается.

Я знаю эту улыбку. Так улыбаются врачи, когда входят с результатами.

— Наён-а!

Вот и всё. Двадцать метров класса, тридцать пять человек, первая минута второго года — и она уже здесь.

— Ты такая… — Хэрин делает паузу ровно той длины, какая нужна. — Уставшая. Ты на каникулах работала?

Класс поворачивается. Не весь: те, кто поумнее, смотрят в парту, но таких мало.

— Я отдыхала, — говорю я.

— Наверное, в деревне? У бабушки?

— В городе.

— А. Ну да.

Она садится на своё место — третья парта, у окна, где ей не мешает солнце, потому что шторы в её ряду всегда задвинуты. И больше не говорит ничего. Ей и не нужно: фраза уже прозвучала, все уже посчитали, кто как одет.

Хэрин никогда не называет меня «дешёвой». Это делают другие. Она только спрашивает — вежливо, участливо, с наклоном головы — и класс сам договаривает за неё.

Первый урок — литература.

Со Сонджэ начинает урок и говорит, что в этом году мы будем читать не по программе, а «по-настоящему», и что он не собирается никого заставлять любить Толстого.

Класс оживляется.

— А что будем делать?

— Читать и говорить.

— А оценки?

— Оценки будут. Куда ж без них.

Он открывает журнал и начинает перекличку. Я слышу свою фамилию и отвечаю «здесь» так тихо, что он переспрашивает.

— Ким Наён?

— Здесь.

Он смотрит на меня секунду — не изучающе, а просто — и переходит к следующей фамилии.

За год никто из учителей не смотрел на меня лишнюю секунду.

Первая перемена.

Коридор пахнет чужими духами и варёной кукурузой из столовой. Я иду к своему шкафчику — двести восемнадцатый, третий ряд снизу — и по дороге слышу всё, что нужно.

— Слушай, а это правда, что она в пекарне работает?

— В пекарне?

— Ну да. У неё же мама… ну, ты поняла.

Я не оборачиваюсь. Открываю дверцу, кладу внутрь вторую пару обуви, забираю учебники. Дверца скрипит — у неё сорвана одна петля, и она это знает, и я это знаю, и мы живём так второй год.

За спиной у меня кто-то пишет на телефоне.

Дело в том, что я действительно работаю. Пекарня «Онги» в двух кварталах от школы, три вечера в неделю и суббота с семи утра. Хозяйка, Пэ Суён, платит честно, кормит бесплатно и спрашивает мало.

Только рассказать об этом нельзя.

Пусть пишут. У меня есть вторая пара обуви, учебники и ещё четыре урока впереди.

В столовой нужно взять поднос.

Обед бесплатный для всех, но рядом стоит буфет, где за деньги, и по подносу видно, кто туда ходит, а кто нет. В прошлом году я две недели покупала в буфете лишнюю булочку — пока не поняла, что внимание к моей булочке вдвое больше, чем к чужой.

Сейчас я приношу еду из дома. Контейнер, рис, яйцо, кимчи — то же, что едят все, только из своей кухни, а не из линии раздачи. Со стороны это выглядит как выбор, а не как нужда. Разница в одну секунду внимания.

Я сажусь с Суджин, в углу у окна, спиной к залу.

— Ты знаешь, что у Джунёна новые кроссовки? — говорит Суджин, разворачивая булку. — Они стоят как мой телефон. Причём он говорит, что это «недорогие».

— Может, для него недорогие.

— Для него и Луна недорогая.

Я смеюсь — через нос, коротко. И тут же вижу, как за два столика от нас Джунён поворачивается и смотрит на мой контейнер.

Он ничего не говорит. Он вообще ничего не говорит: он показывает ложкой на мой рис и поднимает брови — жест, который переводится на человеческий как «надо же, экономия». Хан Битна смеётся — громко, на весь зал, — и на нас оборачиваются.

Я не убираю контейнер. Я продолжаю есть, потому что если я сейчас его уберу, то это будет признанием. Просто ем, и рис почему-то становится безвкусным, хотя утром был нормальный.