Она уходит. Разговор занял двадцать секунд.

На математике меня не спрашивают.

Учитель ведёт урок по списку: первая парта, вторая, третья, доходит до середины и переходит к новой теме. Меня не вызывают ни разу — не из злобы, а потому что я сижу в тени и не тяну руку.

Раньше я тянул. В прошлом году я решал у доски быстрее всех, и это было единственное, что работало.

Теперь я сижу и записываю, и это всех устраивает.

На перемене я иду в туалет и на выходе встречаю Минхо и Чжунхо.

Они стоят у окна и о чём-то говорят. Минхо видит меня — и делает то, что делал всё это время: отворачивается к окну, как будто там что-то интересное.

Чжунхо говорит громче:

— …а он вообще не пришёл. Представляешь?

Они смеются. Я не знаю, про кого это, и не хочу знать. От окна до двери — семь шагов. Я считаю их.

Мы не друзья. Мы — два человека, которые сидят рядом с прошлого года, а он не из тех, кто просит пересадить. За полгода мы обменялись примерно сорока фразами, и тридцать из них — про чипсы и игры. Мне этого хватает. Кажется, ему тоже.

Крыша.

Дверь на площадке пятого этажа прикрыта кирпичом — замок сломан с прошлой весны, и все об этом знают, но никто не ходит. Я поднимаюсь туда после третьего урока, когда внизу перемена, и никто не считает, сколько времени человек отсутствует.

Наверху ветер. Здесь пахнет бетоном и голубями, вентиляция гудит ровно, как большой холодильник. Я сажусь у короба, спиной к тёплой трубе, — труба нагревается к полудню.

Плечо на ветру ноет глубже. Я кладу на него ладонь, чтобы почувствовать вес: рука тяжёлая, как чужая. Раньше эта рука делала сто метров за минуту с небольшим. Теперь она устаёт, если я держу пакет с продуктами дольше пяти минут.

Я не жалею себя. Я просто считаю: вот тогда было так, вот теперь так. Это арифметика, не жалость. Если считать, становится тише.

Внизу, во дворе, идёт компания.

Я вижу их сверху — так удобнее: сверху люди не смотрят вверх. Минхо, Чжунхо, ещё двое из команды. Они идут к воротам, толкаются, смеются. Минхо один раз поднимает голову, и я отодвигаюсь от края. Не потому, что боюсь. Просто не хочу, чтобы он думал, что я смотрю.

Я и не смотрю. Я смотрю на вентиляцию.

— О, мумия на крыше, — говорит кто-то из них — не Минхо, другой. — Он там живёт.

Смех. Не злой — скорее по привычке: так шутят, когда не знают, что сказать, и когда никто не собирается проверять, слышит ли он.

Я слышу. Ветки вентиляции работают как усилитель: с пятого этажа прекрасно слышно всё, что говорят тихо.

— Он ходит как дед.

— У него рука не работает.

— Да ладно, он нормальный. Просто сломался.

Сломался. Я не спорю с ними, потому что спорить не с чем. Рука не работает. Ходит он как дед — тоже правда: после больницы я не разгибаю плечо до конца. Я мог бы выйти и что-то сказать, и один раз, осенью, даже вышел. Потом неделю слышал, как это пересказывают.

Так что я сижу. Голуби садятся на трубу в двух метрах и смотрят на меня с полным равнодушием, и это лучшая компания за сегодня.

В класс я возвращаюсь к пятому уроку.

У доски — литература, Со Сонджэ. Он пишет что-то про «маленького человека» и говорит, что это не про размер, а про то, как человека видят другие. Класс не слушает: половина спит, половина переписывает домашку.

— Пак Минджун, — говорит он, не поворачиваясь. — Ты согласен?

— С чем?

— Что человек становится маленьким, когда его перестают видеть.

В классе тишина. Не злая, просто все повернулись — впервые за урок что-то произошло.

Я мог бы сказать «не знаю». Мог бы сказать «ага». Я знаю, чего он от меня хочет: чтобы я сказал что-нибудь умное про литературу, как в прошлом году, когда я отвечал за весь класс.

— Согласен, — говорю я.

— Почему?

— Потому что это арифметика.

Он смотрит на меня секунду, потом кивает и возвращается к доске.

На перемене Тэхо говорит:

— Ты чего это?

— Ничего.

— Ну да. — Он открывает вторую пачку чипсов. — Держи. Со вкусом сыра. Этот нормальный.

Я беру. Чипсы действительно нормальные.

Мимо бассейна.

Он в двух кварталах от школы, старый, с облупившейся плиткой и окнами во всю стену. Вечером там горит свет, и через стекло видно воду — зелёную, с полосами от ламп.

Я стою у стекла две минуты. Внутри младшая группа, человек пятнадцать, держится за доски и молотит ногами. Тренер Хван Дальсу ходит по бортику и орёт так, что слышно на улице:

— Ноги! Я сказал ноги, а не ласты!

Никто из них не знает, что я умел делать сотню за минуту с небольшим. Я не собираюсь рассказывать.

Через две минуты я ухожу. Стекло холодное, и на нём остаётся след от лба.

Домой я иду пешком — автобус ждать дольше, чем идти.

Двадцать минут через старый район: рынок, прачечная, дом, который стоит на границе квартала под снос третий год. У подъезда меня встречает соседская собака — маленькая, наглая, — и провожает до двери, потому что я один раз дал ей половину сосиски.

Дома никого. Суп в кастрюле, рис в рисоварке, на столе — записка, как у всех нормальных матерей: «поешь».

Я ем. Потом проверяю телефон.

Отец в этом месяце не звонил.

Обычно он звонит по субботам. Я не беру, потом смотрю, сколько раз он пытался, и перезваниваю в понедельник, когда он на работе и разговаривать неудобно. Так проще: он говорит «сына, я всё решу», я говорю «ага», и мы оба свободны.

В этот раз молчание. Я проверяю телефон два раза — не потому, что жду, а чтобы знать.

Школьный чат я открываю редко. Сегодня открываю. Тридцать восемь сообщений: кто с кем сидит, кто куда поедет летом, у кого какие баллы за пробный экзамен. Ничего про меня. Ничего вообще.

Я закрываю чат и убираю телефон.

Плечо к вечеру ноет ровно, по часам: шесть, семь, восемь. Я ложусь на спину, кладу руку на грудь и считаю дорожки. Одна, две, три, четыре, пять, шесть.

На шестой обычно получается заснуть.

Сегодня не получается. На седьмой я вспоминаю, что это был первый день второго года, что в классе новый список и та же рассадка, — и что до лета ещё четыре месяца.

Мать приходит в одиннадцать.

Я слышу, как открывается дверь, как она ставит сумку, как идёт на кухню и включает воду.

Потом она заглядывает в комнату — не входит, просто стоит в проёме.

— Спишь?

— Нет.

— Ел?

— Ел.

— Суп?

— Суп.

Она молчит секунду.

— Завтра в шесть вставать. Я ухожу в пять.

— Знаю.

— Ну.

Она закрывает дверь. Мы поговорили тридцать секунд, и это нормальный вечер: бывает и короче.

Просто лежу и жду.

Глава 3. Общий чат Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.

На следующий день телефон вибрирует в кармане три раза — на литературе это значит одно: в чате что-то происходит.

Я не достаю его. Со Сонджэ в это время рассказывает про «маленького человека», и половина класса делает вид, что слушает, а вторая половина уже под партой. Я сижу прямо, смотрю на доску и считаю вибрации. Девять. Двенадцать. Пятнадцать.

На двадцатой он говорит:

— Ким Наён, ты чего такая сосредоточенная?

— Слушаю.

— Похвально. Тогда расскажи нам, что хотел сказать автор.

Я рассказываю про то, что маленький человек — это не про рост, а про то, как его видят: сначала не замечают, потом замечают неправильно, потом перестают спрашивать. Со Сонджэ кивает. Класс скучает. Телефон в кармане успевает замолчать.

— Хорошо, — говорит он. — Только ты рассказываешь это так, будто тебе это близко.

— Мне просто нравится литература.

— Ну да, — соглашается он. — Нравится.

Между уроками я захожу в туалет — не потому, что нужно, а потому что там есть дверь. Открываю чат.