Я не помню, что там было написано. Помню только, что не забрал.

— Минджун, — говорит Тэхо, — ты самый скучный человек на этом газоне.

— Почему?

— Ты ешь одинаково. Как робот.

— Я ем нормально.

— Вот именно. Нормально. — Он берёт вторую ножку. — Люди должны есть с чувством.

— Какое у тебя чувство к чипсам?

— Нежность.

Наён смеётся. Суджин рассказывает историю про то, как она подстригла брата и он месяц ходил в кепке, и все слушают. Хорошо. Впервые за два года мне не надо считать, кто здесь против меня.

Наён принесла камеру, но не снимает: держит на коленях и не поднимает.

— Ты чего не снимаешь? — спрашивает Тэхо.

— Не хочу портить.

— Что портить?

— Вечер. — Она пожимает плечом. — Если снимать, начинаешь смотреть неправильно. Как будто выбираешь, что оставить.

— Это философия, — говорит Тэхо. — Я такое не понимаю.

— И не надо.

Он кивает с облегчением и возвращается к курице.

Мы едим курицу руками, потому что Суджин забыла салфетки.

— Как можно забыть салфетки? — спрашивает Тэхо.

— Я купила курицу. Это главное.

— Это не главное. Это половина.

— Какая половина?

— Курица — семьдесят процентов, салфетки — тридцать.

— Ты считаешь?

— Я всегда считаю, — говорит Тэхо, и мы с Наён одновременно смотрим на него, потому что эту фразу в нашей компании говорит не он.

Наён смеётся — впервые за вечер, громко.

Я смотрю на неё, наверное, дольше, чем нужно, потому что Тэхо толкает меня в бок:

— Ты чего?

— Ничего.

— Ага, — говорит он. — Ничего.

Чэён встаёт и отходит к воде.

Стоит спиной, смотрит на мост. Через минуту оборачивается и говорит:

— Минджун, иди сюда на минуту.

Суджин поднимает бровь. Я встаю.

Мы стоим у самой воды, на бетонном парапете, метрах в двадцати от газона. Здесь громче: ветер, вода, далёкая музыка из чьей-то машины.

— Я хотела сказать, — говорит Чэён, — чтобы ты не мучился.

— В смысле?

— Ты сегодня весь вечер сидишь как на экзамене. Я знаю, почему. — Она смотрит на воду. — Я не собираюсь ничего делать. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я знаю.

— Что ты знаешь?

— Что ты смотришь на неё.

Я не отвечаю.

— Это нормально, — говорит Чэён спокойно. — Я не в обиде. Я вообще не умею обижаться, это моя проблема. Я хотела сказать другое.

— Что?

— Что я рада. — Она наконец поворачивается. — Правда. Она хорошая. Она на меня смотрит, как на врага, а я не враг. Но я не знаю, как ей это сказать, потому что если я скажу, она решит, что я что-то задумала.

Мы стоим. Ветер задирает ей волосы, она их держит рукой.

— Ты ей сказал? — спрашивает она.

— Что?

— Ты знаешь что.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у нас правила, — говорю я. — Двенадцать пунктов. В девятом написано: «влюбился — скажи, решает второй». А в первом: «не влюбляться».

Чэён смеётся — коротко, без злости.

— Это она придумала?

— Первый — она. Двенадцатый — я.

— Двенадцатый какой?

— «Тяжело — скажи, не терпи».

— Ага, — говорит Чэён. — Тогда понятно.

— Что понятно?

— Что ты выбрал правильный пункт и всё равно его не выполняешь. — Она отворачивается к воде. — Ладно. Не буду больше.

— Ты злишься на меня? — спрашиваю я.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. — Она смотрит на мост. — Знаешь, что самое неприятное? Что ты ничего плохого не сделал. Если бы сделал, было бы легче.

— Легче кому?

— Мне. Тогда бы я могла тебя не любить.

Она говорит это буднично, как про погоду, и я не знаю, куда девать руки.

— Я не умею про такое разговаривать, — говорю я.

— Никто не умеет, — говорит Чэён. — Просто одни делают вид, а другие молчат. Ты молчишь. Это нормально.

Она стоит ещё секунду и говорит, уже уходя:

— Минджун.

— Что?

— Если ты ей не скажешь, скажет кто-нибудь другой. Не я. Просто время.

Она идёт к газону. Я остаюсь у воды ещё на минуту, потому что мне нужно, чтобы лицо стало нормальным.

Когда я возвращаюсь, всё то же — Суджин режет курицу, Тэхо спорит про фильм — только Наён молчит.

Она сидит, поджав колени, и ест редьку, и смотрит не на меня, а на мост.

Я сажусь рядом.

— Ты чего?

— Ничего.

— Устала?

— Да.

Она говорит «да» слишком быстро. Ветер с воды, а она в футболке. Я снимаю куртку и даю ей.

Она берёт. Спасибо не говорит.

— Мы в двадцать минут шли, — говорит Суджин, ни к кому не обращаясь. — Она отошла с ним поговорить. И что?

— Ничего, — говорит Наён.

— Вот и я говорю: ничего.

Тэхо смотрит на нас по очереди, жуёт и молчит, потому что он единственный здесь, кто понимает, что лучше не лезть.

Мы сидим ещё час. Потом Суджин собирает коробки, Тэхо вызывает такси — у него есть приложение и деньги, потому что ему всегда дают на такси, — и мы идём к остановке.

Чэён уезжает первой. Со мной она не прощается отдельно: машет рукой всем сразу, как человек, который умеет не делать из вещей события.

Наён идёт рядом со мной к метро, и всю дорогу молчит.

— Ты правда устала? — спрашиваю я.

— Правда.

— Тогда завтра не приходи к воротам. Я сам приду.

— Хорошо.

Мы доходим до входа. Она отдаёт куртку.

— Спасибо.

— Это по делу, — говорю я.

Она смотрит на меня секунду — и не смеётся, как обычно.

— Спокойной ночи, — говорит она и уходит вниз, в переход.

Я стою у входа в метро ещё минуту, хотя мне нужно в автобус.

Мне хочется догнать её и спросить, что случилось. Мне хочется вообще ничего не говорить и просто идти рядом.

Я не делаю ничего. Я иду домой на автобусе, и в автобусе пахнет чужим потом и вечером, и всю дорогу я думаю одно и то же слово: «что-то». Что-то было не так. В автобусе я сажусь у окна и достаю телефон.

Хочу написать: «Ты чего молчала». Стираю.

Пишу: «Ты замёрзла?» Стираю.

Пишу: «Чэён сказала, что я ей нравлюсь, а я ответил нет». Стираю — потому что это будет выглядеть как оправдание, а я не знаю, в чём оправдываться.

Остаётся пустое поле. Я кладу телефон в карман.

Через проход сидит мальчик с роботом в руках, и робот пищит каждые десять секунд. Мать мальчика спит, прислонившись к стеклу.

Всю дорогу я думаю: кто-то устал, а кто-то даже не знает, что устал.

Дома я лежу и считаю, и счёт не идёт вообще.

Одна. Две.

Что-то было не так. Я не знаю что. Я перебираю вечер: курица, Тэхо, мост, Чэён, редька. Всё нормально.

Три. Четыре.

Может, она замёрзла. Может, у неё что-то дома: мать, бабушка, деньги. Может, у неё болела голова.

Пять.

Я думаю про то, что Чэён сказала: «если ты ей не скажешь, скажет кто-нибудь другой».

Шесть. Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.

Глава 19. Твоя девушка? Правило №7. Не приходить друг к другу домой.

Миён приходит в пекарню в конце августа, не по подмене — просто заходит.

— Здравствуй, — говорит она. — Я на пять минут.

— Здравствуйте.

Она покупает хлеб и долго считает сдачу, хотя сдачу считает Суён, а не покупатели. Потом говорит:

— Мы в субботу едем на море. На два дня. Каннын.

— Хорошо.

— Я хотела тебя пригласить.

Я замираю с противнем в руках.

— Меня?

— Тебя. — Миён смотрит на меня спокойно, как смотрят люди, которые уже всё решили и не собираются обсуждать. — Мы снимаем комнату на четверых. Нас трое. Мальчику будет легче, если поедет кто-то ещё.

— Я не думаю, что…

— Он не знает, что я спрашиваю, — говорит Миён. — Я не сказала ему. Я сама.

Она берёт хлеб и уходит, и колокольчик звенит ей вслед.

Суён, которая всё слышала, говорит, не поднимая головы от кассы: