Бабушка из комнаты: «Ёнхи! Свет!»

— Иду, — говорит мать и не идёт.

Мы сидим ещё минут двадцать. Хлеб на столе, две чашки, ночь, ноябрь.

— Мам.

— Что?

— Я не знаю, что мне делать.

— С ним?

— Со всем.

Она думает.

— С ним — ничего, — говорит она. — Само не решится, но и срочного ничего нет. Вам по семнадцать. — Она встаёт. — А с остальным — на вот.

Она берёт со стола ломоть хлеба и даёт мне.

— Что это?

— Хлеб. — Она идёт к двери. — Утром поешь. Утром всегда виднее.

Она уходит к бабушке. Я сижу на кухне одна, с ломтём в руке, и в квартире становится тихо: только холодильник и Монги, которая во сне стучит лапой по полу.

Утром я просыпаюсь в семь. На кухне бабушка уже гремит.

— Ешь.

— Не хочу.

— Ешь, — говорит она. — Я тебе хлеб положила. Тот, который ты вчера резала.

Я смотрю на хлеб и понимаю, что резала его мать, а не я. Но спорить с бабушкой нельзя: она уже всё решила.

Но прошлой ночью я легла только в четвёртом часу.

В ту ночь я думала: до февраля ещё три месяца, и по контракту мы должны разойтись красиво, по обоюдному согласию. А мы уже разошлись некрасиво и не по обоюдному. Значит, правило одиннадцать нарушено ещё до того, как наступил его срок.

Правило номер один: не влюбляться.

Я нарушила его в апреле, и нарушила первой, и полгода об этом молчала, и только той ночью сказала это вслух — не ему, а матери, на кухне, при свете одной лампы.

Это не то, чего я хотела.

За стеной мать говорила с бабушкой тихо, и последнее, что я различила, — «не трогай её».

Глава 30. Ханыль Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.

Отец звонит в пятницу днём, чего никогда не делает.

Я стою в коридоре у окна, телефон в правой руке — в левой держать неудобно, и он это знает, поэтому всегда ждёт, что я возьму правой.

— Сын.

— Ага.

— Слушай. Есть вариант. — Он говорит быстро, будто читает с листа. — Пусан. Стройка. Знакомый держит бригаду, платит нормально, жить можно на объекте. Мне сказал: возьму двоих.

— Двоих.

— Тебя и меня. — Пауза. — Ну, в основном тебя, я там буду при делах.

За окном дождь со снегом, тот самый, который хуже каждого по отдельности.

— Сколько?

— Семьсот в неделю. Понимаешь, что это значит? За три месяца соберём на залог за квартиру.

— А школа?

— Сын. — Он вздыхает, как вздыхают люди, у которых нет аргумента. — Ну какая школа. Ты в этом году экзамены не сдаёшь. Переведёшься.

— Куда?

— Найдём.

Я молчу.

— Подумай, — говорит он. — Я в субботу позвоню.

Он отключается. Я стою с телефоном в руке и думаю, что семьсот тысяч в неделю — это правда много. Это больше, чем мать зарабатывает за месяц.

К завучу я иду сам, без приглашения.

Юн Мира удивляется. Она в том же кабинете, с тем же чайником.

— Пак Минджун. Ты что-то забыл?

— Я пришёл поговорить.

— Садись.

Я не сажусь.

— Вчерашний разбор. — Я смотрю на папку на её столе. — Это всё было моё.

— Что значит «моё»?

— Контракт. — Я говорю ровно, потому что репетировал по дороге. — Это я придумал. Я предложил. Я уговорил Ким Наён, потому что мне нужно было, чтобы меня перестали трогать в школе. И тетрадь из рюкзака — это моя тетрадь, я её принёс, я её потерял. Она тут вообще не при чём.

Юн Мира смотрит на меня долго.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что если это правда, то вопрос уже не о вашем «договоре», а о том, что ты втянул в него другого ученика? И что тогда разговор идёт о тебе, а не о ней?

— Понимаю.

— А если это неправда?

— Тогда вы ничего не докажете, — говорю я. — Но вы и вчера ничего не могли.

Она откидывается в кресле.

— У тебя прошлый год был тяжёлый, — говорит она. — Я видела справки. Скажи мне честно: ты сейчас это делаешь, чтобы её защитить?

— Я делаю это, чтобы всё закончилось.

— Это разные вещи.

— Нет, — говорю я. — Это одно и то же.

Она молчит секунды три. Потом закрывает папку.

— Иди. Я подумаю.

Я выхожу.

В коридоре я останавливаюсь у окна.

Я не знаю, правильно ли сделал. Я вообще не помню случая, когда знал это наверняка: я всегда делаю, а потом считаю.

Считаю: если поверят — меня вызовут отдельно, возможно, с матерью. Если не поверят — ничего не изменится, только Наён будет знать, что я ходил к завучу.

В обоих случаях она узнает. Это я не предусмотрел.

Внизу, у крыльца корпуса, Хэрин говорит с Джунёном. Он слушает, качает головой и уходит первым — на её полуслове. Два года я не видел, чтобы от неё кто-то уходил на полуслове.

Наён ждёт меня в коридоре.

Она стоит у стены, руки в карманах, и я вижу, что она знает. Я не понимаю, откуда, но знаю, что знает.

— Пойдём, — говорит она и идёт первой.

Мы выходим на площадку между третьим и четвёртым — ту, где окно, где мы стояли в мае, где она говорила про «маленького человека».

— Зачем ты это сказал? — говорит она.

— Что сказал?

— Не начинай. Юн Мира позвонила Со Сонджэ. Со Сонджэ — Суджин. Суджин — мне. Ты сказал, что контракт придумал ты и что ты меня уговорил.

— Зачем?

— Так проще.

— Кому?

Я не отвечаю. Потому что ответ длинный: ей, потому что её перестанут трогать; ей, потому что у неё мать в форме химчистки у завуча; ей, потому что характеристика важнее для неё, чем для меня; ей, потому что я всё равно собирался уйти из этой школы.

— Кому проще, Минджун?

Я молчу.

— Я тебя не просила меня спасать, — говорит она.

— Я и не спасал.

— Ты именно это сделал. Ты пошёл и взял всё на себя, не спросив. Как в сентябре, когда ходил к завучу из-за флешки. Как сейчас.

— Тогда это не сработало, и сейчас сработает.

— А если не сработает? Если тебя теперь вызовут отдельно? Если это будет не «источник», а «ученик, который втянул другого»?

— Тогда я буду отвечать один.

Наён смотрит на меня, и в её лице что-то меняется.

— Ты правда не понимаешь, — говорит она.

— Чего?

— Что мне не нужен человек, который за меня отвечает. Мне нужен человек, который рядом.

Она идёт к лестнице.

— Наён.

— Что?

Я стою и не нахожу фразы. Их нет. Есть только та, которую нельзя говорить, потому что сейчас она будет выглядеть как оправдание.

Она уходит.

Дома Ханыль делает уроки на кухне.

Лампочку я всё-таки купил — в то же воскресенье, как обещал, — но она всё равно сидит на кухне, потому что там теплее.

— Ты чего? — спрашивает она, не поднимая головы.

— Ничего.

— Ты опять решил за неё, да?

Я останавливаюсь.

— Что?

— Ну, — говорит Ханыль и пишет дальше. — Ты всегда так. Ты всем всё решаешь. Маме — про работу. Мне — про лампочку. Ей — про завуча.

— Я не…

— Когда папа уехал, ты мне ничего не сказал. — Она поднимает голову. — Ты просто сказал «всё нормально, мы справимся». Мне было девять, но я поняла.

Я сажусь напротив.

— Ханыль.

— Что?

— Ты права.

— Я знаю, — говорит она и возвращается к тетради.

Потом, через минуту:

— Она хорошая. Ты дурак.

— Я знаю.

— Ну вот.

Ночью счёт не идёт с самого начала.

Одна. Две. Три.

Я всю жизнь делаю. Это единственное, что я умею: сварить суп, донести, починить, договориться, взять на себя. Мать никогда не просила — я делал. Мне казалось, что если я не буду делать, то меня не выберут: зачем кому-то человек, который ничего не решает.

Четыре. Пять.

Теперь я сделал за неё. И она ушла.

Шесть. Семь.

Я думаю: если я не буду спасать, что мне останется? Стоять рядом и ничего не делать? Я не умею.