— Пак Минджун.

— Да.

— Ты видел книгу отзывов?

— Какую?

— На выставке. — Она убирает телефон в карман. — Я оставила там строчку.

— Не видел.

— Наён видела.

Я молчу.

— «Я видела», — говорит Хэрин. — Три слова. Ты понял, что это значит?

— Что ты была там.

— Что я всё это время знала, кто вы такие, и не сказала никому, — говорит она ровно. — Это не извинение. Просто факт.

Мы стоим. Мимо кто-то проходит и оглядывается.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что сказать больше некому, — говорит Хэрин.

Она смотрит в окно.

— В прошлом году я была в совете, и меня все слушали. В этом году я в совете, но меня не слушают. — Она пожимает плечом. — Это нормально. Так у всех бывает.

— У всех?

— У всех, кто был наверху. — Она поворачивается. — Ты думаешь, я тебя травила, потому что мне нравилось?

— Я не думаю. Я знаю, что ты делала.

— Я делала то, что делают все. Просто громче.

Я не хочу с ней разговаривать. Но я остаюсь, потому что мне надо понять одну вещь, и, кажется, только она может мне её объяснить.

— Почему я?

Хэрин думает.

— Потому что ты был лучшим, и тебе это не помогло, — говорит она. — Я смотрела на тебя в прошлом марте, когда ты вышел из больницы. Ты был лучшим, тебе было пятнадцать на соревнованиях, ты жил в большой квартире — и всё это кончилось за месяц.

— И?

— И я подумала: значит, это ничего не значит. Всё, что у меня есть, тоже ничего не значит. — Она смотрит на снег. — Тогда или я, или меня. Я не хотела быть на твоём месте.

Это самое честное, что она говорила за два года, и от этой честности мне становится холодно.

— Это не оправдание, — говорит Хэрин, будто услышала мою мысль. — Я знаю. Я просто объясняю.

— А дом? — спрашиваю я.

— Что дом?

— Почему ты такая.

Она долго молчит.

Потом достаёт телефон и показывает экран: сообщение от «мама», время 07:12.

Ты подала документы на зимнюю школу? Пришли мне табель. Вечером проверю.

— Я получила это сегодня утром, — говорит Хэрин. — Я получила это вчера утром, вчера вечером и в прошлый вторник. Это не разговор. Это график.

Она убирает телефон.

— Я живу в квартире, где всё идеально. У меня сто двадцать квадратных метров, своя комната, свой санузел, шкаф, в котором всё по цвету. В моей комнате нет ни одной вещи, которую я выбрала сама. Даже шторы.

— Это не повод.

— Это не повод, — соглашается она. — Я не прошу повод. Я говорю, что у меня всё время болит голова, и я пью таблетки с четырнадцати лет, и мать думает, что это от телефона.

Она выпрямляется.

— Всё. Я сказала. Больше не буду.

Она идёт вниз по лестнице. На третьей ступеньке оборачивается:

— Ты был прав тогда, у корпуса. Мне журнал был не нужен.

И уходит.

Я стою на площадке ещё минуту.

На подоконнике мокрый снег, кто-то нарисовал на нём пальцем что-то, что уже не прочитать.

Я думаю про её слова: «сказать больше некому».

За два года она ни разу не сказала ничего честного. И вот сказала — на лестнице, между четвёртым и третьим, за две минуты до конца разговора.

Стало ли ей легче? Мне — нет.

Я не жалею её. Не потому, что не хочу, а потому что она этого не позволит, и потому что жалость — это то, чем её мать занимается вместо разговора.

Я не мщу. Скриншоты лежат у Минхо, и я не собираюсь их использовать: если я их отдам, она станет жертвой, а это будет её последний способ быть кем-то в этой школе.

Я просто стою и думаю, что через два месяца всё закончится: февраль, конец года, третий класс, другие классы, другие люди.

А потом думаю о другом.

Она сказала мне правду, которую я не хотел знать. И это ничего не изменило: я всё равно не пойду с ней никуда, и она не станет мне никем.

Но я почему-то вспоминаю, как она сказала «сказать больше некому».

И понимаю, куда мне нужно идти.

Я спускаюсь, одеваюсь и выхожу на улицу.

Дома я снимаю куртку, сажусь и понимаю, что не могу сидеть.

Я беру телефон: половина третьего. До её смены два часа.

Я выхожу снова и иду в сторону метро — не потому, что решил, а потому что ноги идут сами.

Шесть остановок — это час. Я иду через рынок, мимо бассейна, мимо аптеки с бесплатным давлением.

У бассейна я останавливаюсь. Через стекло видно воду, свет, дорожки — всё как всегда.

Я не захожу. Мне не надо смотреть: я и так знаю, что там.

До остановки у пекарни — шесть остановок на автобусе и десять минут пешком. Наён ещё не в пекарне: у неё смена вечером, до восьми.

Но я иду туда всё равно.

Потому что в восемь она выйдет из пекарни. И то, что мне надо сказать, я скажу ей не в сообщении.

Глава 35. Суджин Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.

Двадцать третье декабря Суджин пишет: «Пойдём в норэбан. Я плачу».

Я отвечаю не сразу. За эти две недели мы разговаривали четыре раза, и все четыре — по делу: она спрашивала, как выставка, я отвечала; она присылала расписание консультаций; мы здоровались в школе.

Я знаю, что она ждёт. И знаю, чего она ждёт: что я скажу что-нибудь окончательное. Что мы поссорились и больше не подруги, или что мы не ссорились и всё как было.

Я не могу сказать ни того, ни другого. Поэтому я пишу: «Во сколько».

Норэбан в подвале, в двух кварталах от школы, тот же, где мы отмечали фестиваль.

Суджин уже там: сидит на диване, заказала две колы и микрофон положила на столик, как на стол переговоров.

— Привет.

— Привет.

Я сажусь. Мы смотрим на экран, где крутится заставка.

— Я не буду извиняться, — говорит Суджин.

— Хорошо.

— Нет, ты послушай. Я извинялась в тот день, и ты меня простила, а это была ерунда. Прощение — это ерунда. — Она смотрит в стол. — Я хочу сказать по-другому.

— Говори.

— Я проговорилась, потому что мне хотелось быть в курсе, — говорит Суджин. — Ты мне не рассказывала ничего три месяца, я знала, что что-то есть, и я спросила Битну, не знает ли она. Я не «случайно сказала». Я подошла и спросила.

Я молчу.

— Вот. — Она откидывается на диван. — Вот это я хотела сказать. Не «прости», а как было.

— Зачем ты спрашивала Битну?

— Потому что ты мне ничего не говорила. — Суджин пожимает плечом. — Ты вообще никому ничего не говоришь. Ты даже в марте мне сказала только потому, что я тебя в туалет затащила.

Это правда.

Мы поём.

Суджин выбирает что-то старое, весёлое, и орёт в микрофон так, что дрожит столик. Потом что-то медленное и фальшивит. Потом заказывает песню, которую мы обе не знаем, и мы читаем слова с экрана и всё равно поём.

На третьей песне мы начинаем смеяться, потому что Суджин забыла строку и придумала свою, и это оказывается смешно.

Мы не разговариваем про контракт, про чат, про Битну, про Минджуна. Мы просто поём плохо и громко в подвале, где никого нет, и это первое за два месяца, что похоже на нормальную жизнь.

А потом Суджин ставит микрофон и говорит:

— Ты с ним поговорила?

— Нет.

— Почему?

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу, — говорю я. — Потому что если я начну, то всё будет по-настоящему, а я не знаю, что с этим делать.

— А сейчас у тебя что?

— Сейчас у меня ничего.

— Вот, — говорит Суджин. — А ты боишься потерять вот это «ничего».

Она берёт колу.

— Знаешь, что самое неприятное? — говорит она. — Ты не боишься его потерять. Ты боишься, что он тебя выберет. Потому что тогда придётся что-то решать.

Я не отвечаю.

Потому что она права.

Мы выходим на улицу в десятом часу.